Мой тон подействовал. Мать судорожно сглотнула, кряхтя, поднялась с колен и тяжело опустилась на дизайнерское кресло для посетителей.

Она смотрела на меня снизу вверх, жалко шмыгая носом.

— Как ты меня нашла? — спросила я, скрестив руки на груди.

— Я… я всех на уши подняла, — заикаясь, ответила она. — На твою скорую звонила. По больницам бегала. А потом… потом по телевизору показали новости. Про Максима. Про то, что он жив и помог раскрыть ту банду… И показали, что он владелец этой клиники. Я сразу поняла, что ты с ним! Что он тебя спас!

Она попыталась выдавить из себя умильную улыбку, но вышло только кривое подобие оскала.

— Я так за тебя рада, доченька! Максим — такой замечательный мужчина! Я всегда знала, что он тебя любит! Как хорошо, что вы снова вместе!

От этого лицемерия меня начало слегка подташнивать.

— Ближе к делу, мама, — я отрезала ее поток елея. — Ты пришла сюда не для того, чтобы порадоваться за мое семейное счастье. Что тебе нужно?

Ее улыбка мгновенно сползла. Лицо снова исказилось от паники.

Она заломила руки, глядя на меня умоляющими глазами.

— Оксаночка… у нас беда. Страшная беда.

— У вас беда? — я насмешливо приподняла бровь. — Какая жалость.

— Квартира! — выпалила мать, и из ее глаз снова брызнули слезы. — Ту самую хрущевку, в которой вы с Артемом жили… Ее забирают!

Я молчала, ожидая продолжения.

— Ты же подала на раздел имущества! — затараторила она, глотая слова. — Наложила арест! А Артем… этот урод оказался банкротом! У него долги на миллионы! И кредиторы подали в суд! Они требуют продать квартиру в счет погашения его кредитов, потому что она была куплена в браке! А мою долю… ту, что он переписал на меня… они признали недействительной!

Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

— Они выгоняют нас на улицу, Оксана! Меня и Настеньку с Данькой! Насте некуда идти! Она ушла от этого алкаша, мы живем у меня, в моей старой однушке, но и на нее наложили взыскание, потому что я выступала поручителем по одному из его старых кредитов!

Я слушала ее и понимала, что Максим сдержал свое слово.

Он обещал, что от жизни Артема не останется камня на камне. И он уничтожил его так грамотно, что под обломками погребло всех, кто был с ним связан.

— Поучительная история, — сухо констатировала я. — Но я не понимаю, зачем ты рассказываешь это мне.

Мать отняла руки от лица. В ее глазах блеснула дикая, отчаянная надежда.

— Доченька… — она подалась вперед, едва не падая с кресла. — Ты можешь нас спасти! У Максима же есть деньги! Огромные деньги! Все об этом говорят!

Я замерла.

— Что? — тихо переспросила я.

— Деньги, Оксана! — мать перешла на лихорадочный шепот. — Всего-то нужно закрыть долги Артема перед банком, чтобы они сняли арест с квартиры! Это для Максима копейки! Пара миллионов! Пусть он даст нам эти деньги! Ради Даньки! Ради твоего племянника!

Я смотрела на эту женщину, которая меня родила, и не могла поверить своим ушам.

Степень ее наглости, степень ее цинизма пробила даже то дно, на котором она находилась в моем представлении.

Она выгнала меня умирать. Она знала, что я больна. Она втаптывала меня в грязь, защищая любовницу моего мужа. А теперь она пришла сюда, в элитную клинику, чтобы просить деньги у человека, которого она сама поливала грязью пять лет назад.

Чтобы спасти квартиру, купленную на мою кровь и пот.

— Дай угадаю, — я медленно, чеканя каждое слово, подошла к ней вплотную. — Настя не захотела идти со мной разговаривать, да?

Мать отвела взгляд.

— Настеньке тяжело… Она в депрессии. Она так ошиблась…

— Она не ошиблась, мама. Она целенаправленно спала с моим мужем четыре года, — мой голос стал ледяным, как жидкий азот. — А ты стояла на стреме и прикрывала их. Вы жрали мою зарплату. Вы тянули из меня жилы.

Я нависла над креслом.

— А помнишь тот вечер, мама? Тот вечер, когда шел дождь?

Мать вжалась в спинку кресла. Ее губы задрожали.

— Оксаночка, ну не надо…

— Нет, мы вспомним, — жестко оборвала я. — Я стояла перед тобой в грязной форме скорой помощи. А ты была в дорогом пальто. Которое купила на мои деньги. И ты сказала мне в лицо, что я — пустоцвет. Что я бракованная, как выжженная земля. Что Артему нужен нормальный наследник. Помнишь?

— Я не со зла! — заскулила мать. — Я просто хотела защитить Настю!

— И ты защитила, — я выпрямилась. — Ты выбрала свою дочь. А я для тебя перестала существовать.

Я отошла от нее на два шага. Воздух в палате казался наэлектризованным. Моя спина была прямой, а голос звучал абсолютно ровно.

— Так вот, мама. У пустоцветов не просят денег. У бракованных женщин не просят помощи.

Мать побледнела.

— Оксана… ты не можешь так поступить. Мы же твоя семья! Там маленький ребенок! Мой внук!

— Ваша семья — это Артем. Идите и просите у него.

— Он в тюрьме! — истерично закричала мать, вскакивая с кресла. — Его вчера закрыли в СИЗО! За мошенничество! Нам не к кому больше идти! Если ты не дашь нам денег, мы окажемся под мостом!

— Значит, будете жить под мостом, — абсолютно спокойно, без единой эмоции на лице, ответила я.

Мать задохнулась.

Она смотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. В ее глазах шок смешивался с осознанием того, что ее любимый манипулятивный прием — давить на жалость — больше не работает.

Кнопка сломалась. Я перерезала провода.

— Ты… ты чудовище, — прошипела она, и ее лицо исказила уродливая, злобная гримаса. Маска раскаяния слетела мгновенно. Передо мной снова стояла та самая стервозная баба, которая ненавидела меня всю жизнь. — Ты злопамятная, жестокая дрянь! Ты всегда завидовала Настеньке! И теперь ты мстишь!

— Я не мщу, — я пожала плечами. — Мне просто абсолютно, тотально на вас наплевать. Я не дам вам ни копейки денег моего мужа. Я не заберу заявление из суда. Квартиру продадут, долги Артема погасят, а вы останетесь с тем, с чем пришли. С нулем.

Я подошла к прикроватной тумбочке и нажала кнопку вызова охраны.

— Слава, зайдите.

Дверь тут же открылась. Охранник возник на пороге, словно скала.