А я смотрел в окно на приближающийся терминал и думал, что вот он — Вашингтон. Сердце империи. Где-то там, за этими казёнными огнями, в Белом доме, сидели люди, которые могли подписать Херсту приговор. А могли подписать и мне.

В Вашингтоне нас встретил дождь.

Не тот яростный калифорнийский ливень, что обрушивается стеной и через полчаса иссякает, выглянув солнцем, — нет, это был ровный, обстоятельный восточный дождь, мелкий и холодный, какой умеет идти сутками напролёт, не усиливаясь и не утихая. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопом и чем-то ещё — той сырой, тяжёлой прелостью, которой тянет с Потомака в феврале. Низкие тучи висели над городом, как мокрая серая вата, и фонари вдоль терминала расплывались в них желтоватыми ореолами.

— Ну и погодка, — буркнула Мардж, поёживаясь и поднимая воротник жакета. — В Нью-Йорке хоть привыкаешь, а тут как-то особенно промозгло.

— Зато для дел в самый раз, — отозвался я. — В такую погоду все нужные люди будут на месте.

Хэнк, не говоря ни слова, оставил нас под козырьком с багажом и растворился в пелене дождя. Через пару минут к тротуару, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, подкатил длинный чёрный «Кадиллак Флитвуд» — арендованный, с водителем, как я и распорядился по телефону ещё из Лос-Анджелеса. Тяжёлый, лакированный, с хромированной решёткой в палец толщиной, он отражал размытые огни терминала всем своим лоснящимся боком и выглядел ровно так, как должен выглядеть автомобиль, на котором подъезжают к Белому дому. На таком не стыдно. На таком тебя принимают всерьёз ещё до того, как ты открыл рот.

Хэнк выскочил, распахнул заднюю дверь, и мы нырнули в тёплый, пахнущий новой кожей салон, оставив промозглый Вашингтон за толстым стеклом.

— А ты не экономишь, — заметила Мардж, проводя ладонью по сиденью.

— На чём угодно, только не на первом впечатлении, — улыбнулся я. — Первое впечатление продаётся один раз. Второго не будет.

— Тут не поспоришь

До «Уилларда» ехали минут двадцать — мимо мокрых, блестящих проспектов, мимо подсвеченных белых громад правительственных зданий, что вырастали из дождевой мглы как декорации к фильму про власть. Купол Капитолия плыл в тучах призрачным виденьем. Мардж смотрела в окно молча, и я видел в отражении, как сосредоточенно она хмурится — деловой зверь внутри неё уже готовился к важной встрече.

Отель «Уиллард» встретил нас швейцаром под огромным зонтом, мрамором вестибюля и той приглушённой, выдержанной роскошью, которую не купишь за день — её наживают десятилетиями. Здесь останавливались президенты, послы и генералы; стены, казалось, ещё хранили запах сигар Линкольна. Я взял два смежных люкса на этаже повыше — самых лучших, какие были, — и портье, скользнув взглядом по моему костюму и по Мардж, понимающе склонил голову. Хэнку достался обычный стандарт на 3-м этаже.

— Располагайся, приводи себя в порядок, — сказал я Мардж у лифта. — А через час спустимся, поужинаем. Ты весь полёт говорила о бумагах Херста — пора поговорить о чём-нибудь съедобном.

Она усмехнулась.

— Только не думай, что я забыла про миниюбки. Ты мне так и не ответил.

— За ужином, — пообещал я. А себе дал слово — я ее сегодня трахну. Просто из принципа, чтобы быть в форме.

Ресторан «Уилларда» был под стать отелю — высокие потолки, тяжёлые шторы цвета бордо, негромкий звон серебра о фарфор и пианист в углу, лениво перебиравший что-то из Моцарта. Я спустился первым, занял столик в нише, заказал бутылку хорошего бордо подышать. И когда Мардж появилась в дверях зала, я, признаться, на секунду забыл, что собирался ей сказать.

Если в самолёте она оделась смело, то теперь — дерзко. Платье глубокого изумрудного цвета, облегающее, на тонких бретелях, с вырезом, который заставлял пианиста сбиваться с такта, а метрдотеля — провожать её особенно внимательным взглядом. Юбка чуть ниже колена, но с разрезом сбоку, открывавшим при каждом шаге ногу в тонком чулке. Волосы она подняла, обнажив шею, и в ушах покачивались скромные, но явно недешёвые серьги. Деловая мисс Стайн, финансовый снайпер с Уолл-стрит, исчезла — её место заняла женщина, которая прекрасно знала, как она выглядит, и наслаждалась этим знанием. Да и с макияжем у нее все было отлично. Красная помада, тени и стрелки на глазах.

— Закрой рот, Кит, — сказала она, садясь напротив. — Неприлично.

— Беру свои слова обратно, — я разлил вино. — Про еду. Сегодня самое несъедобное за этим столом — это ты.

Она засмеялась — низко, грудным смехом, — и румянец снова тронул её щёки, но на этот раз она его не пряталась.

Ужинали долго. Устрицы, потом стейк для меня и палтус для неё, вторая бутылка вина. Я рассказывал ей про миниюбки — про то, как зайки в укороченных платьях взорвали вечеринку у Монро, та была счастлива, ибо попала в газеты. Пусть и со скандалом. Пересказал, как пожилые актрисы хватались за сердце, а их мужья делали вид, что разглядывают пол в доме Мэрилин, и как наутро об этом судачил весь город. Она хохотала, прикрывая рот ладонью. Я умею рассмешить, когда захочу, — а захотеть в обществе женщины в изумрудном платье было нетрудно. Взгляд то и дело падал на коленки.

Вино делало своё дело. Её серые глаза заблестели, плечи расслабились, и насмешка в них из защитной стала тёплой.

— Слушай, — сказал я, когда официант унёс десертные тарелки. — Ночь только начинается, а наверху меня ждёт только пустой номер и завтрашняя нервотрёпка. Давай пропустим по парочке стаканчиков в баре. За удачную сделку.

Мардж посмотрела на меня внимательно — деловой зверь на секунду приоткрыл глаз.

— Кит. Завтра-послезавтра у нас встреча, от которой зависит вся операция. Мне нужна свежая голова. И, — она чуть понизила голос, — я прекрасно понимаю, чем заканчиваются «один стаканчик в баре» с такими, как ты.

— С какими — такими?

— С такими, у которых, по слухам, дома целый «кроличий гарем», — она приподняла бровь. — Думаешь, я не читала газет?

— Газеты врут, — серьёзно сказал я. — Преувеличивают вдвое. На самом деле всё гораздо скромнее.

— То есть гарем всё-таки есть!

— Это просто модели «Ловеласа».

— Ага, я видела их сиськи в последнем номере…

— Брось, у нас все очень культурно. Пошли в бар, я тебе расскажу все в деталях. Избавишься на часок от всех этих дисконтов, номиналов и прочей финансовой тряхомуди в голове.

Она помедлила. Я видел, как в ней борются две Мардж — та, что с Уолл-стрит, которая всё просчитывает, и та, в изумрудном платье, которой хочется, чтобы вечер не кончался. Победила, как водится, вторая — просто потому, что первая слишком устала за неделю.

— Один, — сказала она, вкладывая ладонь в мою. — И ты ведешь себя как джентльмен!

— Как «ловелас»!

— Ты вообще читал роман Ричардсона «Кларисса»?

Я покачал головой.

— Слово Ловелас пошло от имени главного героя. Который… изнасиловал главную героиню, так и не добившись ее подлинной любви.

— И как это случилось?

— Опоил наркотиком. Он пообещал ее спрятать в надежном месте от родственников — ведь ее хотели выдать замуж за нелюбимого человека. Ну и привел ее в бордель. Который был замаскирован под пансион благородных девиц. Там содержанка борделя и поднесла ей наркотик под видом… честно сказать… не очень помню чего.

Чем дальше, тем больше я находился под впечатлением от Мардж. Умная, начитанная… С ней можно сравнить разве что Рейчел, да и то, зайка проигрывает в жизненном опыте. Адлер? Да, у Полли опыта лопатой кидай, и ум есть. Но такой эрудиции нет.

— Как тогда объяснить, что сугубо отрицательный персонаж Ловелас, насилующий девушек, стал потом нарицательным для обычного дамского угодника и потерял негативное значение?

Стайн задумалась.

— А знаешь, не такой уж он негативный! Ричардсон создавал предостережение — образ обаятельного хищника, чтобы показать, как опасна именно его привлекательность. Но он сделал работу слишком хорошо. Ловелас вышел остроумным, артистичным, энергичным, самокритичным в письмах, способным на саморефлексию и на эффектную позу раскаяния. На фоне довольно суровой добродетели Клариссы многие читатели — особенно читательницы — находили его живым и притягательным. Особенно эффектен финал, где его убивают на дуэли. И он там вроде даже раскаивается. Похожая судьба, кстати, у Дон Жуана и у Казановы: оба исходно куда мрачнее своих нарицательных версий, но в массовом языке превратились в почти комплиментарных «покорителей сердец».