— Привет, Кит. Бегаем сегодня?

— Бегаем, Хэнк. По периметру. Полчаса, потом каты в зале.

Мы вышли через служебный вход. На крыльце — десять футов хрустящего ночного снежка, который Эд, видимо, успел уже частично смести. Дорожка от лоджа к шале расчищена. Воздух — острый, морозный, с тем характерным горным привкусом сосны, какого в Лос-Анджелесе нет в принципе. Лёгкий снежок продолжал идти, кружась медленно над поляной.

Мы потрусили по дорожке. Сначала вдоль шале — Хэнк впереди, я за ним. Потом мы свернули направо, к конюшне — там лошадь Хьюза, на которой вчера приехал ковбой-наездник, спокойно жевала сено в стойле. От пара её дыхания шёл тёплый комок в холодном воздухе. Дальше — мимо павильона с бассейном и термопулом, где вчерашний снег ещё не запорошил наши следы у двери. Наконец, вдоль высокого деревянного забора, отделяющего ранчо от заповедной территории леса.

— Босс, — Хэнк заговорил, не оборачиваясь, ровно дыша. — Как вечером закончилось?

— Хорошо, Хэнк. Поплавали, попарились, выпили. Хьюз доволен.

— А зайки?

Этим пришлось тяжело. Но ничего, выгребут.

— Тоже довольны.

— Понятно.

Я знал, что Хэнк понял по моему уклончивому ответу всё, что нужно. Хэнк за прошедшие три недели стал для меня тем редким человеком, который умеет читать молчание лучше, чем большинство людей читают речь. Поэтому я не стал ему ничего детализировать, и он не стал переспрашивать.

Мы пробежали по периметру один круг, потом второй, к концу третьего у меня уши уже не чувствовались, нос покраснел, дыхание восстановилось — а Хэнк выглядел так, словно только начал.

— Достаточно. В лодж.

Мы вернулись. В большом зале Эд уже разжёг камин и в дальнем углу включил какой-то небольшой радиоприёмник, по которому шла утренняя программа — новости, музыкальные номера. На полу у камина лежал большой индейский ковёр — на нём мы и устроили нашу зарядку.

Каты годзю-рю. Сэйёнчин, потом Сэйпай, потом Курурунфа. Хэнк показывал — я повторял. После кат пошёл на ОФП: пресс, отжимания, выпады. Растяжка по всему контуру — спина, ноги, плечи. Я вошёл в режим, в котором тело начинает работать само, голова освобождается, и можно спокойно думать — а мне после вчерашнего разговора с Хьюзом думать было о чём.

Двадцать минут — и я услышал шаги на лестнице. На галерею второго этажа вышла Камилла. В тёплом халате, с распущенными чёрными волосами, без макияжа, с теми лёгкими тёмными кругами под глазами, какие бывают у женщины после нагрузки и плохого сна. Спустилась медленно, по ступенькам, держась за перила.

— Buenos días, ребята. — Она остановилась внизу, обняла себя руками от утреннего холода. — Можно я с вами? Мне надо проснуться.

— Давай, Камилла. Хэнк, поставь ей растяжку для разогрева.

Она присоединилась. Хэнк, привыкший за последние недели вести занятия со смешанной группой, поставил её на боковой коврик, начал с дыхательной практики, потом перешёл на лёгкие скручивания. Камилла вошла в режим со второй минуты — она у нас вообще оказалась самой пластичной из заек.

Я же вернулся обратно к катам.

В семь сорок пять в зале появился Хефнер.

Я его не сразу узнал. Вчера он был бледный, измождённый, с ввалившимися щеками — после трёх дней без нормального сна и без нормальной еды. Сегодня — порозовевший, гладко выбритый. Цвет лица нормальный. В глазах — живой, ясный взгляд человека, который выспался первый раз за месяц.

— Доброе утро, Кит. Доброе утро, Хэнк. — Он остановился у дивана, разглядывая меня с искренним интересом. — Что это ты делаешь?

— Каратэ-до, стиль годзю-рю. — Я выпрямился, вытер лицо полотенцем. — Японское боевое искусство. Хэнк меня учит уже два месяца.

— А где он сам этому научился?

— Морская пехота США, после Тихоокеанской кампании. Хэнк служил на Окинаве. Там у него был сэнсэй из местных.

— Это… это удивительно. Такие странные, необычные движения…

Он смотрел ещё какое-то время, как Хэнк ставил Камилле финальную позу. Потом ко мне обратился — с тем особым проблеском, который у журналиста появляется, когда он чует материал:

— Кристофер. Я бы написал об этом в следующий номер «Ловеласа», если ты не против. Статью про новое увлечение молодёжи. Что то типа «Боевые искусства Востока — как ветераны Тихоокеанской привезли Окинаву в Калифорнию». С твоими фотографиями, с Хэнком как героем. У меня уже структура в голове складывается — три тысячи слов, ракурс на физическое самосовершенствование, на новую мужественность послевоенной Америки, на восточную философию через спорт. Это в твою тематику попадает идеально.

Я посмотрел на него, кивнул.

— Давай. Статью напишет кто-то другой, у меня в редакции хороший спортивный обозреватель, но ты им набросай фактуру. Отснимемся уже в LA. А для тебя, Хью, для меня другие задачи. На два порядка больше масштабом.

— Какие?

— Скоро узнаешь.

В этот момент по лестнице снова заскрипели шаги, и в большой зал спустились Сью и Рейчел.

Обе свежие, накрашенные легким пастельным макияжем. Разве что укладок не хватает — волосы они закололи в обычные хвостики. Сью в светло-голубом шерстяном свитере с горлом, в чёрных слаксах, в мягких замшевых мокасинах. А самое главное с тем естественным румянцем на щеках, какой бывает у молодой здоровой девушки после хорошего сна и горного воздуха.

Рейчел рядом — в персиково-розовом кашемировом пуловере, в чёрных шерстяных слаксах. Глаза голубые, словно горное озеро, но сегодня в них была не та боязливость, которая у неё была вчера, а что-то новое. Спокойствие. Принадлежность. Так смотрит женщина, которая впервые поняла, что в новом для неё мире у неё есть своё место, и что это место не временное.

Они одновременно оглядели зал. Засекли меня с Хэнком на ковре, Камиллу в углу, Хеффнера у окна. Поздоровались.

— А где Шерил и Кристи? — поинтересовалась Рейчел.

Все одновременно посмотрели друг на друга, я же ответил спокойно:

— Думаю, они с Хьюзом наверху.

Тишина три секунды.

— А-а-а, — протянула Сью с пониманием, потянула Рейчел к столу.

И в этот момент Эд деликатно появился в зале со своей фирменной улыбкой профессионала, который чувствует, когда нужно перевести тему.

— Дамы и господа. Завтрак готов.

Длинный стол был белой скатертью, на десять персон и скромнее вчерашнего вечера — без серебряных канделябров, без хрустальных бокалов. Этим утром бог послал обитателям ранчо Хьюза омлет с зелёным луком; жареные сосиски из дичи; копчёный бекон, нарезанный длинными ломтиками; запечённые помидоры с пармезаном; картофельные оладьи. На холодное: лосось копчёный, ветчина «Парма», тонкие куски ростбифа, четыре сорта горного сыра. Плюс свежий хлеб сортов в плетёных корзинках. Также на выбор был колумбийский кофе из больших серебряных кофейников. или чай — Эрл Грей или ассам на выбор.

Мы разместились. Я в отсутствие Хьюза сел во главе стола Сью справа, Рейчел слева. Камилла напротив, между Хеффнером и Хэнком. Хеффнер — рядом с Камиллой, с заметным интересом наблюдая за тем, как она ест.

Я наложил себе яичницы с беконом, кофе с тремя ложками сахара, овсянки в маленькой миске сверху мёда. Голод после пробежки и тренировки был зверский, смел все буквально за минуту.

— Друзья мои. — Я поднял свою чашку кофе. — За первое утро в Аспене. Сегодня мы все катаемся, хотите вы этого или нет…

Народ вяло покивал, энтузиазма нет. Ладно, надо расшевелить. А как? Да просто рассмешить!

— Знаете в чём разница между обычными лыжами и горными? На обычных лыжах палки нужны, чтобы отталкиваться, а на горных — чтобы окружающие знали, на каком расстоянии от вас лучше держаться подальше.

Зайки засмеялись. Потом к ним присоединились Хью и Хэнк.

— Кит, — поинтересовалась Сью, накладывая себе фрукты. — Ты вчера говорил, что катался в Сьерра-Неваде. Это давно было?