— Тогда ныряй в лимузин, Хефнер.

Тот резко развернулся, быстрым шагом пошел к Кадиллаку. Я повернулся к толпе, опять поднял трость.

— Дамы и господа, хорошего всем вечера!

Аэропорт Хьюза на бульваре Джефферсон встретил нас тёмно-зелёными воротами с золотыми буквами «HUGHES AIRFIELD — PRIVATE» и таким уровнем порядка на территории, какой в гражданских аэропортах мне в этой жизни ещё не встречался. Гравий идеально расчёсан граблями вдоль дорожек. Газон подстрижен под линейку. Стенды с расписанием — пустые, потому что никаких рейсов кроме персональных Хьюза здесь нет.

К нашим двум «Кадиллакам», как только мы остановились у небольшого ангара справа от диспетчерской вышки, подскочил невысокий лысоватый мужчина лет пятидесяти в безупречном тёмно-сером костюме с серебряным галстуком в полоску. Он распахнул мою дверцу прежде, чем я успел сам, и согнулся в полупоклоне так глубоко, что я на секунду подумал, что у него с поясницей плохо.

— Мистер Миллер, рад приветствовать вас в Хьюз Эйрфилд! Эверетт Дрисколл, директор аэропорта. Мы вас ждали. Самолёт готов к вылету, экипаж в полной готовности, груз ваших дам мы сейчас загрузим в багажный отсек, вам не о чем беспокоиться! Прошу следовать за мной — мы подготовили для вашей группы небольшой фуршет, пока экипаж завершает последние формальности по полётному заданию.

— Спасибо, мистер Дрисколл.

Я вылез из машины, представил Хефнера зайкам.

— Дамы! Это наш новый сотрудник издательства. Хью Хефнер.

Девушки окинули взглядом гостя из Чикаго скептическим взглядом, он явно их не впечатлил. Они видели Хью это понял, начал поправлять на автомате свою одежду.

— Кит, он же на тебя кидался! — тихо, на ухо произнес мне Хэнк — Какой-то он странный.

— Просто сильный стресс у человека. Обломалось дело жизни.

— Какое?

— Тоже хотел запустить мужской журнал

— А… Но все-равно стремно.

— Мы с тобой где познакомились?

— В тюрьме… Ага, понял.

— Объясни все тихонько девушкам. Они видели инцидент, будут вопросы.

— Сделаю.

Дрисколл, не разгибая полупоклон полностью, повёл нас за собой. Зайки рассматривали окрестности с открытыми ртами — частный аэропорт миллиардера для них был огромной экзотикой.

Внутри терминала — небольшого, но облицованного орехом и мрамором — нас ждал длинный фуршетный стол. Белые скатерти. Хрусталь. Серебряные ведёрки со льдом. Шесть бутылок «Дом Периньона». Канапе. Икра двух сортов. Лосось. Тарталетки с креветками. Маленькие пирожные. Букеты белых лилий по краям стола.

Я подошёл к столу, кивнул Хэнку на шампанское. Тот стрельнул пробкой, разлил всем.

— Ну… За удачный полет — поднял я тост в стиле генерала из фильма «Особенности национальной охоты».

Все дружно чокнулись, выпили.

И вот в этот момент я через широкое окно терминала увидел его.

Метрах в трёхстах, на дальнем конце лётного поля, стоял огромный отдельный ангар. Высотой с пятиэтажный дом. Длиной — я прикинул — метров сто пятьдесят. Боковые ворота открыты. На фасаде белой краской — простая надпись: «H-4». Внутри ангара, едва видный за приоткрытой створкой, угадывался огромный изогнутый бок гидроплана из берёзовой фанеры — той самой «Спрюс Гус» — легендарная летающая лодка Хьюза, поднимавшаяся в воздух один-единственный раз в сорок седьмом году, на полминуты, на высоте двадцать метров, после чего её Хьюз отказался показывать кому бы то ни было. Самый большой самолет в мире.

— Мистер Дрисколл. Один вопрос. А можно посмотреть Гуся вблизи?

Лицо у Дрисколла мгновенно изменилось.

— Мистер Миллер, к сожалению — вынужден отказать. Доступ в ангар «H-4» исключительно по письменному распоряжению мистера Хьюза. И я сам там не был уже полгода.

Я пожал плечами, отпил шампанского. Жаль, хорошая бы экскурсия вышла.

— Дамы и господа, — я поднял бокал, обращаясь к нашей компании, — за хорошие гастроли в Аспене. И за то, чтобы мы оттуда вернулись с тем, ради чего летим.

Зайки чокнулись. Хефнер поднял бокал автоматически, как лунатик. Дрисколл наблюдал из дверного проёма с искусственной улыбкой. Такую на ночь вынимают изо рта и кладут в стакан с водой, словной вставные зубы.

Через двадцать минут Дрисколл пригласил нас на лётное поле.

Самолёт стоял в пятидесяти метрах от выхода терминала — серебристый, лоснящийся, с тёмно-синей полосой по борту и красной надписью «HUGHES». Конвэйр 240, двухмоторный, двенадцать мест в салоне, рассчитанный на эксклюзивные внутренние рейсы. Лестница-трап опущена.

И — у подножья трапа — стояли они.

Две изумительной красоты стюардессы.

Я их рассмотрел за пятнадцать шагов и понял, что Хьюз свой собственный персонал отбирает по тем же принципам, по каким я отбираю заек в Ловелас. Позади свистнул Хэнк, глубоко вздохнул Хефнер. Тоже проняло…

Одна — высокая блондинка, рост метр семьдесят пять минимум, фигура манекенщицы из Парижа, в тёмно-синей форме TWA с короткой юбкой ровно по колено, в шапочке-пилотке с золотой эмблемой, в белых перчатках, на каблуках. Лицо холодное, скандинавское, голубоглазое, с правильным маленьким носом и тонкой улыбкой профессиональной встречающей.

Вторая — брюнетка пониже, метр шестьдесят восемь, с фигурой, на которой та же форма сидела принципиально иначе — прямо рвется на груди. Если у блондинки крепкая трешка, то тут вся четверка! Тёмные глаза, медно-смуглая кожа, видимо, итало-американка из Бруклина или Бостона. Улыбка тёплая, открытая. Помада ярко-красная.

Обе посмотрели на меня и одновременно произнесли:

— Добрый вечер, мистер Миллер. Рады приветствовать вас и ваших гостей на борту.

Я улыбнулся обеим стюардессам, пропустил всех вперед. Ого, как ревниво зайки их оглядели. Все без исключения! Впрочем, для стюшек это было привычно, они даже глазом не повели. Внимательно смотрели только на меня, а черненькая нет, да нет, опускала взгляд в разрез смокинга. И постепенно краснела! Полет явно будет отличный.

В салон я зашёл последним. И сразу обнаружил, что без моих команд всё уже выстроилось и «утряслось» само.

Зайки прошли в большой кормовой отсек — десять кресел, ковёр, две круглые подвесные лампы под потолком, столики между парами кресел. Они там моментально расселились по парам, разложили журналы, попросили у второй стюардессы шампанского. Хэнк сел у иллюминатора в середине, рядом с собой положил наши сумки из тех, что не сдавали в багаж. Хефнер же, как сомнамбула, опустился в кресло у прохода в самом конце, не глядя ни на кого, и просто закрыл глаза. Хороший признак — после пережитого он рухнет в сон через две минуты. Пока летим — отоспится, будет как огурчик на встрече с Хьюзом. Надо только его подкормить.

Я двинулся за всеми, наметив себе свободное кресло рядом с Олсеном.

И в эту секунду путь мне мягко перегородила брюнетка-стюардесса. С той самой профессиональной улыбкой, которой улыбаются женщины, делающие свою работу хорошо и сознательно.

— Мистер Миллер, прошу прощения. Для вас у нас отдельный вип-отсек. Распоряжение мистера Хьюза для гостей высшей категории. Прошу сюда.

Она аккуратно развернула меня за плечо назад, к носовой части. Между кабиной пилотов и кормовым салоном — отдельный отсек на четыре кресла, попарно, через узкий проход. Тёмно-зелёные кожаные сиденья, шире обычных, с подставками для бокалов в подлокотниках, с настольными лампами над ними. От кормового салона — задёргивающаяся плотная тёмно-серая шторка с латунным карнизом.

— Я Линда, — представилась брюнетка. — Буду вас сопровождать в полёте. Вторая стюардесса, Эвелин, обслуживает кормовой салон. Меню — на столике, выбирайте по желанию. Полётное время до Аспен-Питкин два часа сорок минут. Капитан Морган докладывает, что условия отличные, ветер попутный, болтанки не предвидится. Шампанское, виски, коньяк, лёгкие закуски — всё уже в баре. Что предпочитаете на взлёте?