Второй, за стареньким пианино, был полной его противоположностью — невысокий, плотный, с гладко зачёсанными набок блестящими волосами, в ярком пиджаке не по сезону, с лицом подвижным и нервным; этот при моём появлении заулыбался слишком широко, слишком быстро, и руки у него тоже подрагивали. Литл Ричард, отрекомендовал его Фредди, из Джорджии. Голос у того был, словно труба иерихонская. А за барабанной установкой сидел молодой белый парень, совсем мальчишка, веснушчатый, в клетчатой рубахе, и он один из всех держался свободно, крутил палочку в пальцах и смотрел на меня с любопытством, без страха. Он оказался Стивом Рэдом.

Негры заметно нервничали, я постарался держаться попроще, пожал всем руки, велел не вставать, сел на продавленный диван и попросил сыграть. Они переглянулись, Ричард ударил по клавишам, и следующие десять минут я слушал. Что же… это уже был рок-н-ролл. Еще пока примитивный, медленный. Но точно не джаз и не блюз. Теперь дело за репертуаром. Надо делать концертную программу.

Фредди потом всё мне и объяснил, пока остальные переводили дух. Студию звукозаписи они сняли, но она освобождается только через неделю — сидит там до сих пор какой-то церковный хор, пишет псалмы. Чтобы не терять время, Ларри по доброте душевной пустил группу порепетировать в эту пустующую комнату. Сотрудники не очень рады соседству, им это уже ясно дали понять.

— Ничего, сегодня освобождается 4-й этаж. Мы с зайками съезжаем жить в поместье на голливудских холмах. Так что передеете на несколько дней туда, там никому мешать не будете.

Музыканты оживились, Чак Берри смущаясь спросил:

— А это правда, что у вас тут есть и чернокожие модели?

— Да. Мы против расизма и оцениваем людей по их работе и лояльности нашей компании.

Мы еще немного пообсуждали репертуар.

Те четыре песни, что мы выкупили под клуб, парни уже разучили подчистую, прогнали по нескольку раз, отшлифовали. Теперь, сказал Фредди понизив голос, пробуют писать своё. Сырое пока, показывать еще нечего.

Я всё одобрил, даже выдал мотивационный спич в стиле «только вперед». Спросил у Брукса, оформлены ли у Аарона документы на группу. Подписаны, кивнул Фредди, все до единого контракты. Парней, по его словам, куда больше процентов и роялти волновал фиксированный ежемесячный оклад — синица в руке против журавля в небе, оно и понятно для людей, которые вчера играли за ужин и чаевые. Я мысленно отметил, что это и к лучшему: знал бы Чак Берри, сколько эти песни будут стоить через десять лет, он бы такой контракт не подписал.

— Пишите новые песни — сказал я им на прощание — Нужно ещё хотя бы штук пять. Мы открываем ночной клуб, и ваше первое выступление — уже через две недели. А ещё один бенефис я вам обещаю на новоселье в поместье, так что готовьтесь, публика будет особенная.

Негры заулыбались уже искреннее, барабанщик-мальчишка стукнул палочками по тарелке в знак согласия, и я вышел, оставив их в спёртом воздухе нащупывать будущее.

Хефнер появился, когда я уже выпил первую чашку кофе. Я его сперва и не узнал — настолько он переменился. Костюм с иголочки, тёмный, отлично сидящий, галстук в тон, волосы уложены, ботинки начищены до зеркального блеска. От прежнего странноватого персонажа с горящими глазами осталось только этот блеск, всё остальное теперь упаковано было в облик молодого преуспевающего менеджера. Я тут же, не откладывая дела в долгий ящик, велел секретарше всех ключевых сотрудников собрать в переговорной.

Подтянулись постепенно. Ларри — мой верный оруженосец, уже без прежней робости. Синклер — наш бессменный главный по журналу, с карандашом за ухом. Берни оттирающий руки от проявителя. И Долли — та самая Долли, что начинала у нас секретаршей и телефонной станцией в одном лице, а теперь перешла в иллюстраторы и работала пока под началом Берни. Села она, я заметил, напротив меня, наклонилась, показывая сиськи в новом смелом декольте. Сколько я гонял ее за эти откровенные блузки и все бестолку.

Я представил Хью как нового директора. По лицу Синклера скользнула тень — он, старый газетный волк, явно не обрадовался, что над ним ставят какого-то мальчишку в модном костюме. Может и сам рассчитывал на карьерный рост. Ну ничего, если все срастется с Херстом, вакансий топ-менеджеров будет в избытке. Остальные изобразили вежливый, но прохладный, формальный интерес — мол, посмотрим, что за птица. И вся эта настороженность испарилась в одну минуту, едва Хью раскрыл свою толстую папку и начал выкладывать на стол свой редакционный портфель.

А было там, чем удивить. Художественная проза — договор с Рэем Брэдбери на публикацию «451 градус по Фаренгейту». Фантастический рассказ можно публиковать целиком, а можно кусками, соглашение это позволяло. Дальше — юмор: целая подборка фривольных викторианских анекдотов и лимериков, тоже из общественного достояния, то есть даром, и заявка художнику на серию игривых карикатур. Нон-фикшн ударный — драфт интервью с большим джазменом — Майлзом Дэвисом. Очерк про Лас-Вегас как новую столицу мужских удовольствий, что ложилось прямо в мою линию с клубами Фрэнка Микки, и, самое для меня вкусное, статья-расследование про ханжество и почтовую цензуру в Америке. Под которую я тут же мысленно подложил историю судебных дел «Ловеласа». Хью говорил, перекладывал листы, показывал… Десятки статей, набросок, интервью. Синклер все это впитывал открыв рот. Хороший урок ему!

Я сидел, слушал и довольно потирал руки. Потому что теперь у меня по издательству было закрыто примерно всё. Не только модели на разворотах и обложках до самой осени — это мы решили ещё раньше, — но и содержание. Десяток статей-хитов, каждая из которых порвёт благопристойное американское общество в клочья и заставит цензора продираться сквозь умные тексты, чтобы добраться до одной-единственной фотографии. Журнал был собран. Машина была заряжена.

И вот в этот самый сладкий момент торжества я почувствовал под столом, как Долли стянула туфельку и медленно повела ступнёй вверх по моей голени, всё выше, к самому паху, прижалась, надавила — и, поймав мой взгляд, чуть прикусила нижнюю губу. Потом незаметно прошептала: «Развлечемся?».

Долли вошла следом за мной в кабинет и притворила дверь — не просто прикрыла, а повернула ключ, и этот тихий щелчок сказал мне всё про её намерения раньше, чем она открыла рот.

«Овечка» расцвела за эти месяцы еще больше. Тёмные волосы уложены крупной волной, новая кремовая блузка с тем самым декольте, в которое я пялился на совещании, юбка-колокольчик по фигуре, чулки со швом. Ну и драгоценности — сережки, кольца. Явно все недешевое. Она прислонилась спиной к двери, чуть склонив голову набок, и смотрела на меня снизу вверх своими большими подведёнными глазами.

— Кит, — сказала она. — Ты ведь понимаешь, кем я была, когда ты меня взял к себе?

— Проституткой.

— Именно. — Она отлепилась от двери, медленно подошла ближе. На меня повеяло духами с запахом ландыша — А теперь я иллюстратор в самом модном журнале страны. У меня оклад, которого хватает на ипотеку и хорошую жизнь в пригороде. Коллеги, которые почтительно здороваются. Берни говорит, у меня рука хорошая. Понимаешь? Ты дал мне второй шанс, Кит. И я его не профукаю, клянусь.

— Так и не профукивай, — сказал я. — Рисуй. Это всё, что от тебя нужно.

— Это не всё, что я хочу. — Она была уже совсем близко — Дай мне сказать спасибо так, как я умею.

Я мог бы её остановить. Наверное, должен был — впереди много дел, новые совещания… Но в Долли в этот момент горело то, что сильнее любого «должен», — благодарность, помноженная на желание, и редкий мужчина устоит, когда женщина смотрит на него так, будто он её лично из темноты вытащил. Она опустилась передо мной на колени, и я откинулся в кресле, прикрыв глаза.

Долли все делала умело. Быстро высвободила член, начала с предварительных ласк языком, поцелуев. Потом взяла так глубоко, что я аж охнул.