Вдруг самолет снова дернуло, но как-то иначе. Раздался тяжелый, металлический скрежет и глухой удар где-то под фюзеляжем.

— Мистер Хьюз выпустил шасси, — тихо, пытаясь вернуть голосу профессиональную собранность, сообщила Линда, заглядывая в крошечное зеркало над раковиной и поправляя сбившийся воротничок. На её щеках всё еще горел румянец. Просто пылал! — Нам… нам надо вернуться на свои места. А мне пора подготовить салон к посадке.

— Ну пошли, — кивнул я, застегивая ремень.

Когда я сделал первый шаг, ноги у меня натурально подогнулись, коленки казались ватными. Оргазм в режиме «смертельной опасности» выжал из меня все силы.

Мы аккуратно приоткрыли дверь и тайком, стараясь не шуметь, выскользнули из туалета обратно в салон. Впрочем, наши предосторожности были излишними. В кабине пилотов никому не было до нас абсолютно никакого дела. Экипаж вел настоящую войну за выживание самолета.

За лобовым стеклом кабины царил кромешный, первобытный ад. Плотная, чернильная темнота от грозовых туч полностью поглотила остатки дня. Дождь хлестал по триплексу с такой страшной силой, что мощные дворники едва справлялись с потоками воды. Земли не было видно вообще — ни единого огонька, ни одного ориентира, только сплошная пелена воды и бьющие вдалеке молнии. Самолет вибрировал так, что казалось, заклепки вот-вот начнут вылетать из обшивки.

Я тяжело опустился в кресло салона, намертво затягивая пристежной ремень, в голове билась только одна единственная мысль:

«И как, черт возьми, Хьюз собирается сажать этот самолет в такую погоду?»

Наш лайнер резко пошел вниз, двигатели сбросили обороты. В салоне стало тише. Закрылки выпустились в посадочное положение — лёгкий толчок назад, ощущение падающей скорости.

Самолёт пробил облака на четырёх тысячах футов — иллюминатор резко стал чёрным, потом серо-мокрым, потом по нему хлестнула сильная полоса дождя, и за ней пошло сплошное мокрое марево. Видимости не было никакой. Самолёт продолжал снижение, ориентируясь явно только по приборам. По ощущением мы были уже совсем близко от земли.

Интересно установил Хьюз визуальный контакт с полосой? Если не установил — он должен уйти второй круг. Я смотрел в иллюминатор. Полосы не видел. За окном продолжалось серое мокрое ничто. Надо отвлечься! Я попытался выдумать смешные стишки к женскими именам.

…Если ваше имя Лера — в сексе просто королева

Если ваше имя Света — это повод для минета.

Если ваше имя Люба — это повод вставить грубо.

Если ваше имя Надя — это повод вставить сзади…

Имя Леся поставило меня в тупик. Нет рифмы! Зато есть к Насте…

Если ваше имя Настя — на меня скорей залазьте.

Если ваше имя Оля — тут никак без алкоголя.

Ну понятно, что Алла легко рифмуется с аналом, Вика с криком.

Внезапно самолёт рвануло влево — резкий боковой порыв. Хьюз парировал штурвалом и педалью, машина выправилась, но крен метров на пятнадцать ушёл вправо. Я почувствовал, как моё кресло накренилось, в животе ёкнуло. Линда у переборки сидела с белым лицом, держась обеими руками за подлокотники. Румянец ушел полностью, я заметил, что у стюардессы порвался чулок, точнее появилась стрелка.

Еще один порыв — на этот раз с другой стороны, нас бросило вправо. Хьюз снова парировал. Двигатели взвыли — пилоты увеличили тягу. Стало понятно, что мы идём с превышением скорости — похоже у Говарда просто не было выбора. Либо сдвиг ветра тебя размажет по земле, либо садиться на высокой скорости с риском выкатиться за полосу.

Я посмотрел в иллюминатор по-прежнему не видел земли.

— Все будет хорошо! — я улыбнулся бледной Линде

— Я очень боюсь!

— Все боятся, я тоже. Вопрос, что с тобой делает страх. Вгоняет в стресс, в ступор или мотивирует.

И вдруг — на секунду — между разрывами в дожде — я увидел край полосы. Серая бетонка, мокрая, с белыми поперечными полосами разметки. Но — увидел я её сильно правее. Не под нами. Самолёт шёл с заметным боковым отклонением — нас сильно сносило ветром.

Я успел подумать «промазал» — и в эту самую секунду рёв двигателей резко взлетел до полного газа. Самолёт дёрнуло назад и вверх. Спинка моего кресла вдавилась мне в позвоночник. В животе всё опустилось. Хьюз потянул штурвал на себя, дал двигателям полную мощность, пошел на второй круг. Внизу раздался скрежет, Говард убрал шасси. Ну и правильно, они излишне тормозят самолет и он может уйти в сваливание.

Самолёт попер наверх через мокрое марево обратно в облака. Перегрузка прижимала меня к креслу. По салону сзади пронёсся короткий приглушённый звук — кто-то охнул, я не разглядел, кто.

В кабине Хьюз громко выругался, потом скомандовал что-то — я не разобрал слов через переборку, но интонация была чёткой, командной.

Самолёт лёг в правый разворот.

Я тяжело выдохнул. Посмотрел на свои руки — они не дрожали, я весь гормон стресса — кортизол — похоже сжег в туалете. Линда у переборки прижала пальцы к губам.

Через две минуты мы прошли по большому развороту над всем Лос-Анджелесом и зашли на полосу снова, с противоположного направления. Выпустили шасси. Самолёт пошёл вниз.

И — на этот раз — в просвете между порывами дождя я увидел полосу сильно раньше. Хьюз довернул, боковой ветер всё так же дул и рвал нас в стороны, но Говард парировал — он уже подстроилось под рваный ритм порывов после первого захода, и сейчас, видимо, чувствовал каждое колебание. Я видел через приоткрытую дверь кабины, как его руки на штурвале работали чёткими, короткими, выверенными движениями. Полоса была прямо по курсу, тучи слегка развиднелись..

В последнюю секунду — резкий порыв слева. Самолёт качнуло. АААА!! Сейчас крылом заденем полосу и пипец… Но нет, Хьюз парировал.

Левое колесо коснулось бетонки на полсекунды раньше правого, с грубым толчком, который тряхнул всю кабину. Сразу за ним — второе колесо. Самолёт слегка закозлил, потом все-таки сел.

И тут же начал скользить.

Полоса была залита водой. Мокрый бетон, сильный боковой ветер, тяжёлый самолёт. Несколько долгих секунд я чувствовал, как «Конвэйр» едет не строго по оси полосы, а с медленным боковым сносом — левым колесом ближе к оси, правым — выезжая к краю бетонки. Хьюз тормозил двигателями — врубил реверс, тормозил тормозами — я слышал, как они заскрипели. Машина начала замедляться. Самолёт скользил ещё метров двести. Потом медленно выровнялся, остановил снос, и наконец встал где-то ближе к концу полосы, метрах в пятидесяти от её среза. Двигатели Хьюз перевёл на холостые. Тишина была оглушительной. Только дождь по-прежнему хлестал по обшивке.

Тишина в салоне продлилась секунды три-четыре. Никто не двигался. Никто не дышал.

Потом по динамику салона раздался голос Хьюза, спокойный и слегка усталый:

— Дамы и господа. Добро пожаловать в Лос-Анджелес. Местное время — четыре часа семнадцать минут пополудни. Температура за бортом — пятьдесят один градус по Фаренгейту, идёт дождь. Прошу оставаться на местах до полной остановки и прибытия буксировщика.

Я первый медленно зааплодировал.

Один хлопок. Два. Три.

Сзади подхватили. Линда смотрела на нас удивленно. Ну нет еще культуры аплодисментов. Но пережитое оказалось слишком шокирующим и она присоединились.

Аплодисменты продолжались минут две-три. Хьюз в кабине, я был уверен, эти хлопки слышал, но не реагировал — был занят финальной отработкой остановки и связью с диспетчерами.

Я повернул голову к Линде у переборки.

Подмигнул ей.

Она в ответ беззвучно проговорила губами: «Боже, мы живы!»

Я кивнул.

А через десять минут к нам по мокрой полосе подкатил жёлтый аэродромный тягач с яркими мигалками, прицепился к передней стойке шасси нашего «Конвэйра-240», и медленно, осторожно повёл нас по серому мокрому бетону в сторону терминала.

Я смотрел в иллюминатор на тёмные силуэты ангаров и проблески желтых аэродромных огней через пелену дождя. Можно перевести дух! Чтобы я еще раз хоть раз в жизни сел в самолет с Хьюзом…