Мы вышли из-за поворота еловой аллеи, и я увидел сцену.

Кованые ворота — массивные, чёрные, с золочёными остриями поверху, высотой в два с половиной метра — были, разумеется, закрыты. С нашей стороны у пристройки стоял второй охранник в чёрной куртке, в кепке, при своём «Винчестере» через плечо. Он держал на поводке второго добермана по кличке Тинто. Тот лаял — громко, отрывисто, серией по три взрыка, в ту самую особую немецкую манеру, которую невозможно с собачьей радостью спутать: «я предупреждаю и я готов».

С той стороны ворот — действительно мятый чёрный «Плимут», поставленный поперёк подъезда. За ним стояла машина работяг — фордовский серый пикап. Он периодически выдавал раздраженные гудки.

У решётки, взявшись за прутья, торчал пожилой мужчина в шляпе-федоре. Он не просто стоял — он тряс кованую решётку обеими руками, и от этой тряски ворота тихо дребезжали в своих петлях. Лицо у него было красное, как у человека, который за это время довёл себя до точки. Шляпа сидела криво. С нижней губы тянулась тонкая ниточка слюны. Глаза были выпучены.

— Дайте мне её! — заорал он, увидев, что я выхожу из-за деревьев. — Отдайте мне мою дочь! Вы её спрятали, я знаю! Я всё знаю про вас!

Рядом — пожилая женщина в синем пальто, в чёрном же платке, повязанном под подбородок. Она пыталась унять мужа, но очень пассивно.

— Отдайте её, — глухо, вполголоса, без крика, сказала она. — Бог проклянет вас!

Увидев меня, из машины вышел третий персонаж. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, в чёрной кожаной куртке и в высоких армейских ботинках. Плечистый, как Хэнк и говорил. Шея — короткая, бычья. На переносице — шрам, тонкий, белый, явно с детства. Лицо красное от злости. Кулаки сжимал и разжимал, сжимал и разжимал. Двигался на месте, переминался с ноги на ногу, как делают перед стартом боксёры.

— Дайте мне поговорить с этой сукой, — сказал он сквозь зубы. — Я её, тварь, за волосы оттуда вытащу.

— О ком вообще идет речь? — я сделал знак охранникам, чтобы они открыли калитку рядом с воротами, оставались на месте. Не дай бог собаки покусают этих странных посетителей, потом отбиваться от исков…

— Отдайте нам Рейчел! — пожилой вновь начал раскачивать руками прутья.

Ясно. К нам заявилась семейка Куинн. Не было печали — купила баба порося.

Тинто лаял, Танк подвяквивал, взрыкивая в паузах, обстановка накалялась. Я сделал знак Хэнку, мы вышли через калитку наружу.

Семейка удивленно уставилась на мои голые ноги под полами, на волосатую грудь в разрезе халата. Старший «Куинн» даже перестал трясти решетку ворот. Образ «беспардонного миллионера, поднятого с шёлковых подушек» — явно должен был выглядеть именно так.

— Доброе утро, — сказал я ровным голосом, не повышая его. — Я Кристофер Миллер. Это моё поместье. Что вы хотите?

— Что мы хотим⁈ — папаша вспомнил о деле, взвыл. — Что мы хотим⁈ Ты, развратник, спрятал у себя нашу дочь! Нашу Рейчел! Я приехал её забрать! У меня право, я её отец!

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Деклан Куинн. — Он плюнул в траву под ногами. — Кэтрин. — Кивнул на жену. — Шон. — Кивнул на сына. — А ты её похитил! Из общежития. Из университета. Я в полицию пойду!

— Полиция уже едет. Мы её сами вызвали.

Это явно ошарашило папашку.

— Ваша машина блокирует въезд — сейчас же уберите ее. Это — частное владение, мистер Куинн.

Двое рабочих в синих комбезах — белый и негр — вылезли из Форда, начали с интересом прислушиваться к нашей перепалке.

— Где моя дочь?

— Она у меня дома. И вы её отсюда никуда сами не заберёте, потому что это, во-первых, противозаконно, а во-вторых — она совершеннолетняя. И находится в поместье по доброй воли!

— Совершеннолетняя⁈ — Деклан Куинн вскинул палец. — Она ещё студентка! Она ребёнок!

— Двадцать один год — это совершеннолетняя по законам штата Калифорния. Она может жить где хочет, с кем хочет и работать где хочет. Времена рабства давно прошли.

— Она… она… — Куинн задохнулся. — Она звонила нам только раз за два месяца! Раз! Из её общежития нам говорят — съехала в январе! Декан её факультета сказал — она пропустила половину месяца! А подруги её говорят — «Рейчел уехала к этому, к Миллеру, к порнографу с обложки, который только что вышел из тюрьмы»! Ты! Ты, мерзкий, грязный, развратный человек! Ты её обольстил, увёл, развратил! Ты — гной этой страны, ты — порча её души! Ты — Содом! Ты — Гоморра!

Сзади мать Рейчел тихо забубнила «Ave Maria».

Я смотрел на этого человека и думал: вот же засада!

Сегодня — Рейчел. Завтра — Кристи. Послезавтра — поди знай, кто.

— Мистер Куинн. — Я сказал это медленно, тщательно подбирая слова. — Я понимаю ваше беспокойство. Но поймите и вы меня. Если ваша дочь у нас в поместье — это не похищение. Еще раз. Она здесь по доброй воле и полиция сейчас подъедет и убедится в этом. И ровно поэтому впускать вас сейчас, в таком состоянии, я не намерен. Новый скандал внутри дома мне не нужен. У меня есть и другие гости.

— Еще девки⁈ — выкрикнул Шон

— Подождём полицию — проигнорировал я его — всё спокойно установим, и — если ваша дочь, повторяю, ваша двадцатиоднолетняя дочь, лично выразит желание с вами увидеться, — увидитесь. Если нет — нет.

— Не намерен пускать⁈ — Куинн оскалился. — Шон!

И вот тут события пошли быстрее. Прямо понеслись экспрессом.

Молодой Шон подскочил к калитке, попытался ее рвануть на себя. Тут же получил удар ребром ладони по запястью от Хэнка, моментально отдернул руку, попытался нанести боковой удар слева. Олсен легко разорвал дистанцию. Также легко увернулся от быстрой двоечки. Черт, а Хэнк под залогом! Если он сейчас ввяжется в драку… Больше не раздумывая, я провел резкий мае-гери в корпус Шона. Мой прямой удар ноги в живот парню, отбросил того прочь и… разозлил окончательно.

И тут — клянусь, я даже моргнуть не успел — Шон уже достал из под куртки нож-выкидуху.

Одновременно раздался крик матери, предупреждающий возглас охранников, которые скинули с плеч ружья. Залаяли собаки. Сейчас дурака просто пристрелят и… додумать я уже эту мысль не успел. Просто на рефлексах, влепил с разворота правой ногой в голову Шону. Еще успел порадоваться, что не надел брюк, хрен бы я сделал вертушку в них.

Защищаться от ударов ногой парень не умел. Ему бы как и Хэнку разорвать дистанцию, или поставить блок. А он просто тупо пер вперед, не закрываясь и удар пришелся прямо в ухо. Нокаут!

Шон упал на спину, ударился спиной, потерял нож и «выключился».

Деклан Куинн с воем бросился на меня и тут уже сработал Хэнк. Перехватил его за запястье, впечатал в ворота, навалившись и не давая двигаться. К нам уже бежали охранники, собаки рвались с поводков, мамашка резво отступила прочь, кинулась в машину. Судя по щелчку, заперлась там.

И — будто специально подгадав — со стороны бульвара на нашу узкую обсаженную пальмами улочку влетели две патрульные машины «Лос-Анджелес Полис Департамент». Чёрно-белые «Форды», красные мигалки, правда без сирен сирены. Они затормозили в десяти метрах от нас, и из них высыпались четверо полицейских — двое впереди, двое сзади. Один — постарше, в сержантских лычках, с седыми усами. Трое других — молодые, при кобурах, при дубинках. Все белые, ни одного цветного.

— Все на месте! Не двигаться! Руки на виду! — рявкнул сержант.

Хэнк аккуратно отпустил папашу, поднял обе руки вверх, отошёл на два шага. Охранники тоже отступили. Как и работяги. Те вообще откочевали к своей машине. Я не замеченный, за ними, медленно достал из кармана халата белый платок — наклонился, накрыл им нож, лежавший на асфальте у самых ворот с нашей стороны, и аккуратно его подобрал. Платок я скрутил вокруг лезвия, чтобы не стереть отпечатки. Сунул свёрток к себе в карман халата. Сержант на меня глянул, на секунду нахмурился — заметил, что я что-то подобрал, — но пока промолчал.

— Сержант Брэдли. Кто здесь хозяин дома? — отрывисто спросил он.