— Звучит мрачно. — Она невесело усмехнулась.

— Есть ещё одна вещь, поважнее. — Я отставил тарелку. — Когда тебя один раз сильно обидели — предали доверие, — оно уже не восстанавливается до прежнего. Чувства, может, и остаются. А доверие — нет. И каждая его ошибка, выходка, будут тихо колоть тебя старой занозой: а вдруг опять? Ты будешь делать вид, что всё забыла, а внутри будет сидеть та обида. И отношения, в которых нет доверия, — это не отношения, это вечное напряжение.

Мэрилин молчала, глядя в бокал.

— И знаешь, что чаще всего на самом деле движет такими возвращениями? — продолжил я мягче. — Не вспыхнувшая заново любовь. А усталость от поисков. Человек поскитался, никого лучше не нашёл, испугался одиночества — и потянулся назад, к понятному и привычному. Не сердцем выбирает, а от безвыходности. И держится это ровно до того дня, пока не подвернётся вариант, который покажется лучше. Тогда он уйдёт — и будет ещё больнее. Спроси себя честно: Джо вдруг всё осознал, потому что ты для него единственная и неповторимая? Или потому что без тебя ему просто пусто и неуютно?

— А если… если я и правда никого лучше не найду? — тихо спросила она, и в этом вопросе вдруг проступила вся её хрупкость, вся та девочка с авиазавода под слоем платиновой звезды.

— Мэрилин. — Я повернулся к ней. — Ты — Монро. Ты входишь в самолёт, и боевой пилот, прошедший войну, начинает кудахтать, как влюблённый юнец. Это ты видела два часа назад. Ты не должна цепляться за того, кто тебя ломал. Двигаться вперёд почти всегда лучше, чем возвращаться. Ты теперь другая — старше, умнее, ты уже знаешь, чего не хочешь терпеть. Прошлое нужно не чтобы в него возвращаться. Оно нужно, чтобы из него вынести урок и идти дальше. А река, из которой ты один раз выбралась в ранах, — зачем входить в неё снова?

Она долго смотрела на меня. Потом вдруг улыбнулась — той своей знаменитой, чуть растерянной улыбкой, от которой таял весь мир.

— Ты страшный человек, Кит Миллер. Я спросила, чтобы тебя подразнить, а ты мне тут целую проповедь. И ведь все по делу, прямо записывай.

Вот она прелесть Мэрилин. Даже свою провокацию она подает так мило, что обижаться невозможно!

— Я не проповедую. Я просто не хочу, чтобы ты тратила себя на того, кто уже доказал, чего стоит.

— А на тебя, значит, тратить можно? — лукаво прищурилась она.

— А я обещаний не даю. — Я засмеялся. — Я даю роли в фильмах. Это надёжнее.

Она хохотнула, ткнула меня кулачком в плечо, и напряжение разом ушло. За иллюминатором уже разворачивался архипелаг — россыпь зелёных островков в немыслимо синей воде, белые ниточки пляжей, рифы, просвечивающие сквозь бирюзу. Спустя полчаса, самолёт пошёл на снижение, заложил вираж, и под крылом выросла полоса аэропорта Нассау. Колёса коснулись бетона, дрогнули, мягко покатили, и тёплый островной воздух хлынул в салон, едва открыли дверь, — влажный, солёный, пахнущий цветами и морем.

Мы прилетели.

Нассау встретил нас ярким белым солнцем и запахом моря. Жарко! И влажно. Мы вышли из самолёта на трап, и тёплый морской воздух обнял нас, как банное полотенце. Пальмы покачивались над низким, ветхим зданием аэропорта — облупленная штукатурка, выгоревшая черепица, ленивый вентилятор под навесом и тормознутые носильщики-багамцы в выцветших рубахах, разморённые полуденным зноем. После голливудского лоска всё это смотрелось трогательно-провинциально, краем мира, забытым богом и временем.

У выхода нас уже ждал лимузин от отеля — длинный чёрный «Кадиллак», начищенный до блеска. Шофёр в белой форме и фуражке подхватил наши чемоданы, и даже две доски для сёрфинга, которые я привез с собой, не поставили его в тупик: на крыше машины обнаружились специальные крепления, и он деловито принайтовил доски ремнями, будто возил их каждый день.

Поехали вдоль набережной. И тут Мэрилин окончательно растаяла.

— Кит, смотри! Ой, ты это видишь? — Она прилипла к стеклу, тыча пальцем то в одну сторону, то в другую. — Какая вода! Она же бирюзовая, она ненастоящая! А там, смотри, лодки! Рыбаки! Ой, а это что за дерево, всё в красных цветах? Кит, ну посмотри же!

Я смотрел и улыбался. За окном плыла гавань — мачты парусников, рыбацкие баркасы с латаными парусами, горы кокосов и ананасов на пирсе. Розовые и охряные колониальные домики с зелёными ставнями. Чернокожие торговки в ярких платках с корзинами на головах. Колокольный звон откуда-то из глубины острова. Английские полицейские в белых шлемах и шортах, важно регулирующие движение, которого почти не было. Старая добрая британская колония, дремлющая под тропическим солнцем, ещё не знающая, что через несколько лет сюда хлынут реактивные лайнеры, толпы туристов…

А потом показался отель.

British Colonial стоял на берегу гавани, на месте старого форта, — массивное белое здание в колониальном стиле, с башенками, галереями, лепными карнизами и собственным пляжем с песком цвета сахарной пудры. Над центральной башней в лепнине угадывался барельеф какого-то морехода — не то Колумба, не то старого пирата-губернатора. Флаги полоскались на ветру. Перед входом стояла статуя, высокие пальмы выстроились почётным караулом вдоль подъездной аллеи.

— Ого, — выдохнула Мэрилин, задрав голову. — Вот это да.

Швейцар распахнул двери, и мы вошли в прохладный полумрак лобби — высоченные потолки с вентиляторами, белёные стены, тёмное красное дерево, плетёная ротанговая мебель, кадки с пальмами, мраморный пол. Воздух стал сильнее пахнуть морем, а еще кофе и свежесрезанными цветами. После уличного пекла здесь дышалось легко.

Нас встретил управляющий лично — пожилой англичанин в безупречном белом костюме, рассыпавшийся в любезностях при виде Мэрилин — её узнавали везде, даже здесь, на краю света. Формальности заняли пару минут. А потом к нам приставили прислугу — по человеку на каждого. Мэрилин досталась молоденькая улыбчивая служанка-багамка по имени Иви, которой предстояло ходить за ней, как за принцессой. Мне — лакей, немолодой, важный, вышколенный, в белых перчатках, по имени Альберт, говоривший с таким безупречным британским выговором, что я невольно подобрался.

— Мы разместили вас в президентских апартаментах, — сообщил управляющий с гордостью. — Их у нас всего два, на последнем этаже. С персональным лифтом. Полагаю, вам будет удобно. Если вам что-то будет нужно, сразу обращайтесь ко мне лично!

— Нужно. Какая юридическая контора в Нассау считается самой авторитетной?

— Гилмор и сыновья — тут же отреагировал управляющий — Их офис прямо на центральной набережной, возле порта

— Кит, зачем тебе юристы? — наморщила носик Мэрилин — Мы же приехали отдыхать!

— Дорогая, мы и будем отдыхать! Попутно я решу пару деловых вопросов, они не отнимут много времени…

— Мне вызвать мистера Гилмора в отель? — поинтересовался управляющий — Я телефонирую ему сейчас же, мы знакомы. Допустим к трем?

— Это удобно? Мне не трудно доехать до офиса

— О, это обычная практика! К персонам такого ранга юристы сами ездят.

Персональный лифт — медная решётка, полированное дерево, бронзовые рычаги — поднял нас на верхний этаж, открываясь прямо в холл между двумя дверями. Два номера, дверь в дверь, на двоих весь этаж. Альберт распахнул мою.

Апартаменты были огромны. Гостиная с роялем, спальня размером с теннисный корт, мраморная ванная, в которой утонул бы и слон, и — главное — широкая терраса, выходящая прямо на гавань. Я шагнул на неё, и в лицо ударил тёплый солёный ветер. Внизу лежала бирюзовая вода, белый пляж, мачты в гавани, а у горизонта таяли в дымке зелёные островки. Ну сейчас мы зажжем!

Мэрилин выскочила на свою террасу по соседству, перегнулась через балюстраду и замахала мне рукой.

— Кит! У меня тут попугаи! Живые! Ты представляешь⁈ Это самый лучший день в моей жизни! Я так тебе благодарна!