Делёж шёл деловито, без лишних эмоций — так распределяют квоты на поставку, а не венчают художников. Вассерман вёл, остальные торговались и временами собачились. Лью их осаживал, вспоминал какие-то предыдущие года, когда распределяли все по-другому.

Главный приз, лучший фильм, без споров отписали «Величайшему шоу мира» Демилля. Аргумент звучал не «лучшая картина года», а сугубо коммерческий: цирковой эпос собрал огромную кассу, Демилль — патриарх, которого пора уважить, а главное — фильм безопасный, аполитичный, в разгар маккартистской травли это важно. «Парамаунту» на коне, Барни даже оттаял, после того, как ему не достался сценарий.

Режиссёрскую награду Вассерман предложил отдать Джону Форду за «Тихого человека». Тут даже торга не было — Форд брал своего четвёртого «Оскара», это считалось данью живому классику, и спорить никто не стал.

А вот за лучшего актёра завязалась настоящая возня. Барни, всё ещё кипевший после проигрыша в «камень-ножницы-бумага», полез проталкивать своего. Но его быстро осадили: согласованный кандидат — Гэри Купер за «Ровно в полдень». Логика опять не имела отношения к игре актёра. Купер — символ старого, правильного Голливуда, икона, и — деталь, от которой меня передёрнуло, — сам вестерн негласно читался как ответ индустрии на маккартистскую охоту, фильм про одинокого шерифа, которого все бросили. Дать Куперу — значило послать сигнал, не подставившись лично. Чистая политика под видом искусства.

Лучшую актрису отдавали Ширли Бут за «Вернись, малышка Шеба» — дебютантке в кино, пришедшей с Бродвея. И тут я впервые понял механику до конца, потому что Занук, попыхивая сигарой, объяснил вслух, как ребёнку: молодую звезду на главный приз пускать нельзя — зазнается, начнёт требовать денег, выйдет из-под контракта. А Бут — театральная актриса, не из их системы, ей статуэтку дать безопасно: пошумит, пропиарится и уедет обратно в свой Нью-Йорк, контрактным примадоннам дорогу не перейдёт. Награду здесь использовали не чтобы возвысить, а чтобы не возвысить лишнего.

Второплановые роли раскидали быстро, под занавес, как мелочь. Энтони Куинну — за «Вива, Сапата!», и Занук тут же отметил, что это его, фоксовская, картина, так что приз идёт в его копилку. Глории Грэм — за «Злые и красивые», и я уловил, что и тут расчёт: фильм MGM как раз про то, какой Голливуд циничный и пожирающий, и наградить его — изящный жест, индустрия похлопала себя по плечу за «смелую самокритику», ничем при этом не рискуя.

Я слушал и офигивал. Не от ханжества — я сам собирался строить машину компромата и в моральные арбитры не нанимался. Холодело от масштаба лицемерия. Вся Америка 19 марта сядет к телевизорам — впервые в истории «Оскар» покажут в прямом эфире, — миллионы людей будут затаив дыхание ждать, кто же победит, будут плакать вместе с лауреатами, верить в торжество таланта и справедливости. А справедливость уже разложена по карманам, здесь, в эвкалиптовом пару, между шлепком по чужой заднице и глотком тёплого вина. Победители уже назначены. Конверты, аудиторы, драматические паузы — всё это театр для публики и для камер. Декорация.

Майер, поймав, видимо, что-то в моём лице, благодушно похлопал меня по плечу мокрой ладонью.

— Что, Кит, в шоке? Привыкай. Кино — это бизнес, а не лотерея. Красочную лотерею мы показываем зрителям.

Я выдавил улыбку и кивнул. Рот на замок. Но про себя я в эту минуту думал совсем другое: что вот сейчас, в этом зале, мне показали не делёж золочёных болванчиков. Мне показали, как на самом деле работает власть в этом городе — кто кому что назначает и за какие услуги. И что человек, у которого в руках окажется список, кто, что и за что здесь получил, будет держать Голливуд за горло крепче, чем все мои зеркала и микрофоны в «Мокамбо» вместе взятые.

Я отпил вина и постарался запомнить каждое слово.

Едва последняя премия с «Оскаром» была условно распределена между киномагнатами, Говард скинул тогу, с громким, торжествующим криком разбежался и «рыбкой» нырнул в бурлящую воду бассейна. Девчонки испуганно завизжали, когда фонтан брызг накрыл бортики. Хьюз вынырнул прямо возле Ширли, хищно оскалился и с утробным рычанием набросился на нее. Раздалась новая порция визга.

Хьюз бесцеремонно рванул вверх подол её мокрой туники, разворачивая девушку спиной к себе и грубо прижимая лицом к гладкому мраморному краю бассейна. После чего недолго думая, взял ее.

— Говард, нет! Пожалуйста, только не туда! — взвыла Ширли, попытавшись вырваться, но его жилистые пальцы намертво впились в её бедра.

— Тебе понравится. Потерпи

Хьюз даже не подумал остановиться. Наплевав на всякую прелюдию, он с силой вогнал свой член ей в задний проход. Ширли истошно, пронзительно взвизгнула, её ногти скребли по мокрому мрамору, а из глаз брызнули слезы. Говард двигался жестко, ритмично, упиваясь своей безграничной властью. У меня возникло ощущение, что пока шла торговля за Оскары, он успел закинуться своим кодеином. Но где бы он спрятал таблетки в тоге?

Я перевел дух, но тут же почувствовал на себе тяжелые, оценивающие взгляды. Вассерман, Майер и остальные киномагнаты смотрели вовсе не на беснующегося в воде Хьюза. Они смотрели прямо на меня. В их глазах не было похоти — там читался холодный, прагматичный интерес. Как я себя поведу?

— Чего ждешь Миллер? — засмеялся Занук — Девочки стынут! Давай, вперед.

До меня мгновенно дошло: это была инициация. Проверка на вшивость. Настоящий закрытый клуб Голливуда не принимает тех, кто пытается остаться в белых перчатках. Если ты хочешь делить с ними миллионы и решать судьбы киноимперий, ты должен раздеться и стать соучастником их пороков. Здесь и сейчас. На виду у всех.

— Ну что, «Ловелас» покажет нам класс? — усмехнулся Майер, подмигивая. Все-таки смог посчитаться со мной за ту премьеру.

Отступать было нельзя. Я тоже скинул тогу, молча шагнул к краю бассейна и плавно ушел под воду «рыбкой». Освежающая влага немного прочистила мозги. Я вынырнул прямо перед Вивиан. Бедняжка смотрела на меня квадратными глазами. Небось, слышала последнюю фразу, которую Луис сказал весьма громко и думала, что я сейчас с ней буду сношаться по-жесткому.

Мокрая белая туника облепила её тело как вторая кожа, и сквозь полупрозрачную ткань отчетливо просвечивали её потемневшие от холода и страха соски. Несмотря на все происходящее, я возбудился. Девушка была прекрасна!

Она продолжала то и дело испуганно коситься на искаженное болью лицо Ширли, которая продолжала глухо стонать под Хьюзом.

— Кит… нам тоже так надо? — дрожащим голосом спросила Вивиан, переводя на меня полные паники глаза.

— ТАК — не надо. Надо нежно, — тихо ответил я.

Я притянул её к себе за талию и накрыл её губы уверенным, глубоким поцелуем. Мой язык мягко раздвинул её губы, делясь теплом. Ладонями я скользнул под воду, принимаясь ласкать её бедра, поднимаясь выше, к упругим ягодицам. Мои пальцы нашли её трепещущую, уже горячую плоть. Вивиан судорожно вздохнула, её напряженные плечи наконец обмякли, и она прерывисто выдохнула мне в губы, полностью расслабляясь и начиная отвечать на поцелуй.

Я подхватил её под ягодицы и усадил на низкий подводный бортик бассейна. Оказавшись лицом к лицу, Вивиан поначалу робко попыталась прикрыться остатками мокрой туники, стесняясь направленных на нас взглядов старых развратников с «берега». Но я перехватил её руки, заставляя обнять меня за шею, и плавно, в один долгий толчок, вошел в её податливое, сочащееся лоно.

Вивиан сладко закинула голову назад, из её груди вырвался первый искренний, томный стон. Вода вокруг нас приятно баюкала тела, скрадывая движения, но внутри нее было невыносимо жарко. Постепенно она полностью разошлась, поймала мой ритм и начала неистово подаваться всей своей массой навстречу каждому моему движению, намертво обхватив мои бедра своими стройными ногами.