— И не только, — оживился Кацман, похлопав по стопке бумаг. — Я только что говорил с агентом Монро. Утрясали её график на весь год. Окна найдены, снимать будем каскадно — все сцены с её участием из всех четырёх фильмов мы расписали разом, по локациям и датам, чтобы она не металась между площадками. Логистика адова, но мы справились!

Брокеры переглянулись. Я видел, как у них в головах щёлкают счёты: контора, которая казалась им сомнительным журнальчиком с голыми девицами, на глазах оборачивалась серьёзным предприятием с настоящими голливудскими контрактами. Корпорация с большой буквы.

Закончив знакомить с соседями, я провёл их в их собственный кабинет — один на двоих.

— А вот здесь всё для вас оборудовано. Прямой телефон, телетайп для биржевых сводок, сейф, шкафы под документы. Обед у нас привозной, из ресторана за углом — просто скажите секретарше, миссис Новак, она всё закажет по вашему вкусу.

Дрейк деловито осматривал телетайп, профессионально заправил ленту. А Мардж подошла к окну, выходившему на плоскую крышу здания, и, чуть прищурившись, кивнула на неё.

— А это, надо полагать, та самая знаменитая крыша? Где «Ловелас» закатывал свои легендарные вечеринки?

— Почему «закатывал»? — Я пожал плечами. — Ещё будет закатывать. Только теперь не здесь, а в моём поместье. «Ловелас» на голливудских холмах. С бассейном, конюшней и видом на весь Лос-Анджелес.

Она повернулась ко мне, и в её насмешливых глазах мелькнуло что-то новое, оценивающее. Я, в свою очередь, окинул её еще раз взглядом — отметил и линию шеи, и чувственные губы.

— А как, — спросила она негромко, чуть понизив голос, — попадают в список приглашённых на такие вечеринки?

— Приглашение, — усмехнулся я, выдержав её взгляд, — я могу занести лично.

Она улыбнулась — медленно, понимающе — и ничего не ответила. А я подумал, что месяц по соседству с миссис Стайн обещает быть куда интереснее, чем я рассчитывал, подписывая с банком контракт на скупку бумаг.

После того, как брокеры устроились, разложили свои вещи, я устроил секретное совещание с ними и с Китти.

Она пришла через пару минут — собранная, в строгом деловом платье, с блокнотом под мышкой, главный бухгалтер до кончиков ногтей.

— Господа, знакомьтесь. Мисс Кларк, наш финансовый директор и мой самый доверенный человек в издательства. Правая рука. Все сделки по скупке бумаг вы будете финализировать через неё. Она — ваш единственный контакт в этом вопросе. Что бы вы ни покупали, по чьему бы то ни было поручению, конечная отчётность и расчёты идут только через мисс Кларк. Она же ведет общий реестр.

Дрейк и Мардж учтиво кивнули. Китти коротко, по-деловому, обменялась с ними парой фраз о порядке отчётности — сразу стало ясно, кто здесь говорит на их языке свободнее всех.

Потом я отвёл её в сторону, к своему кабинету, и тихо передал ей тонкую кодовую книжку «Сэндс оушен фьючерс».

— Вот. Это коды для переводов на и с офшора. Первый миллион уже поступил на счета банка Багам. Звонишь в казначейство, называешь код, сумму, реквизиты — и деньги уходят. Никаких следов, никаких подписей. Храни как зеницу ока, не носи с собой, держи в сейфе. Это, Китти, сердце всей нашей операции. Я доверяю это тебе и только тебе.

Она взяла книжку, без лишних слов, пролистала ее. Это и было то, за что я её ценил больше всех: ей можно было отдать самое опасное, и она не задавала лишних вопросов.

— Сделаю, Кит. Не подведу. Брокеров буду проверять каждый день, сверка реестра ценных бумаг, звонки в депозитарий Морган Стенли. Ты все еще уверен, что этими векселями и облигациями можно повалить Херста?

— Более чем. В марте мы его завалим, терпеть все это больше невозможно? Видела, что в во вчерашней колонке пишет херстовский главный редактор Los Angeles Examine? Нас надо закрыть за подрывную деятельность по закону Смита.

Я показал лежащую на столе вечернюю газету.

— Если мы его не уничтожим, он уничтожит нас.

— Понимаю — Китти тяжело вздохнула, уже взялась за ручку двери, чтобы выйти, но вдруг задержалась. Обернулась. Плотно прикрыла за собой створку, отрезав нас от коридора, от брокеров, от всего шумного делового мира. И, шагнув ко мне ближе, совсем тихо, одними губами, прошептала:

— Кит. Я была у гинеколога. Вчера. Он подтвердил. — Она перевела дыхание, и в глазах у неё стояли разом и страх, и счастье. — Я беременна.

Мир на секунду остановился.

Только что я отдавал ей коды для тайных миллионов, схемы, офшоры, прикрытия — всю эту холодную, расчётливую механику моей двойной жизни. А она, дослушав всё до конца, выбрала именно этот момент, чтобы сказать мне то единственное, что было по-настоящему важным.

Я смотрел на эту сильную, спокойную женщину, носившую под сердцем моего ребёнка — может быть, того самого сына, которого ей так хотелось, — и не находил слов.

— Китти, — выговорил я наконец, подскочил, обнял.

Но она уже улыбнулась — светло, по-своему, чуть лукаво, — приложила палец к губам: молчи, мол, не сейчас, не здесь. И выскользнула за дверь, оставив меня одного посреди кабинета с гулко колотящимся сердцем.

За стеной стучал телетайп, отбивая биржевые сводки. Начиналась моя большая война. А я стоял и думал только об одном: у меня будет ребёнок!

После разговора с Китти я поймал себя на том, что улыбаюсь стене, пустому креслу, узору на ковре, как последний идиот. Надо прийти в себя, я на работе! Сгрёб со стола папку с тезисами к планёрке, сунул под мышку и пошёл в переговорную, чувствуя, что иду как-то не так — слишком легко, будто кто-то отвинтил мне подошвы от земли.

Планёрку я назначил на одиннадцать. С Синклером надо было разруливать его тёрки с Хью — две акулы в одном аквариуме, и обе считают, что аквариум их. Хефнер у нас всего ничего, а уже лезет в редакционную кухню: концепции, рубрики, «а вот в Нью-Йорке делают так-то». Синклер на это шипел и пыхтел сигаретой, как закипающий чайник, и пару раз они уже сцеплялись при всех. Мне нужно было держать руку на пульсе, аккуратно вписать Хью в коллектив, не сломав при этом Фрэнка, который тянул журнал с самого первого, ещё «бархатного» номера. Тонкая работа. С такими мыслями я и толкнул дверь переговорной.

И застал там Ларри.

Он сидел один за длинным столом, развалившись на стуле, закинув руки за голову, и смотрел в окно с таким лицом, с каким святые на старых иконах смотрят в небеса. Блаженным. Мечтательным. Совершенно дурацким.

— А ты чего тут? — удивился я. Ларри обычно в это время гонял своих чёрных музыкантов в соседнем крыле, выбивал из них концертную программу.

— А? — он вздрогнул, очнулся, заулыбался. — А, Кит. Да я к Синклеру. Мне в следующий номер ещё одна статья про рок-н-ролл нужна, большая, с фотографиями. Пришёл договориться о формате, пока он не начал. А то знаю я его — потом вообще не подступишься.

— Да я не про статью, — я бросил папку на стол, сел напротив. — Я про то, чего ты сидишь тут весь светишься, как новенький десятицентовик. Что случилось-то?

— Кит. — парень наклонился ко мне через стол, понизил голос, будто собирался выдать военную тайну. — У меня новая девушка.

— Ну… И?

— Не «ну»! — он чуть не подпрыгнул. — Боже, Кит, какая она! Ты не представляешь. Тихая, нежная. Умница. С ней так… так спокойно, понимаешь? Не как с этими вертихвостками с пляжа. Настоящая. И при этом, между нами, — он понизил голос ещё на полтона, — в постели просто огонь. Такую Камасутру исполняет! Никогда бы не подумал. Тихоня тихоней, а как доходит до дела…

— И кто же эта тихоня?

— Дженет.

Я чуть не поперхнулся.

— Наша Дженет? Из редакции? Стажёрка?

— Она самая! — Ларри сиял. — Уже две недели вместе!

Вот это новость… Дженет. Та самая высокая, плоскенькая девчуля с писклявым голосом, которая краснеет от каждого слова и бегает по редакции на побегушках — принеси, подай, застенографируй и выйди вон. Та, что однажды на планёрке у Фреда выдала про скаутский лагерь и угнанный «Бьюик» так, что весь ньюс-рум лёг от хохота. Огромные голубые глаза, длинные ресницы — пожалуй, единственное, чем её одарила природа. И вот, поди ж ты. Я внутренне заржал. Ну надо же, как сошлись звёзды. Рыжий футболист и сероватая мышка-стенографистка. Свет не видывал более странной пары. А какие дети будут!