* * *
Увы, уикенд с Мэрилин в Санта-Монике почти сразу накрылся медным тазом.
Я уже почти предвкушал два дня солёного ветра, белого песка Малибу и платиновых локонов, разметавшихся по подушке, когда в пятницу, аккурат в обед, затрезвонил телефон. Хьюз. Голос бодрый, звенящий, будто он и не спал толком — впрочем, он и не спал, этот человек вообще, по-моему, обходился сном как кошка, урывками.
— Кит! — рявкнул он в трубку без всяких предисловий. — Я договорился. На выходных нас примут в Белом доме. Будет министр финансов, будет казначей, может, ещё кое-кто из нужных людей подтянется. Бери свою брокершу, как ее там…
— Мардж
— Точно. Бери реестр долгов — всё, что куплено, и всё, что в планах, — и дуйте в Вашингтон. Прямо сейчас. Селитесь в «Уилларде», сидите тихо и ждите сигнала. Как только определят время встречи — я звякну.
И повесил трубку, не дожидаясь ответа. Хьюз вообще не признавал диалогов, для него телефон был средством отдавать команды, а не разговаривать.
Я постоял секунду с гудящей трубкой в руке, переваривая, как теперь все объяснять Мэрилин и мысленно хороня Малибу, набрал Хэнка. Потом — Мардж.
Через два часа мы уже сидели в салоне «Пан Американ», взявшем курс на восток. Хэнк занял кресло через проход — сложил руки на груди, надвинул шляпу на глаза и приготовился проспать все пять с лишним часов лёта, как умеют спать только бывшие военные и очень спокойные за свою совесть люди. А мы с Мардж устроились рядом, у окна.
Маргарет Стайн в дорогу оделась так, что я не сразу собрался с мыслями — расклешенная белая юбка по колено, тонкие чулки со стрелкой, блузка глубокого винного цвета, расстёгнутая на одну пуговицу больше, чем диктовали приличия. Тёмные волосы она на этот раз не убрала в свой обычный гладкий узел, а оставила свободными — они мягко падали на плечи. И эти её серые, чуть насмешливые глаза, которые смотрели на меня с тем самым спокойным вызовом.
Я разглядывал её не таясь. А она это разглядывание, я видел, ловила и принимала — не отводила взгляд, только уголок рта дрогнул, и по шее, выше винного воротничка, пополз лёгкий румянец. Краснела она мило, не по-девичьи, а как взрослая женщина, которой внимание и приятно, и слегка щекочет нервы.
Деловой разговор она, впрочем, вела безупречно — одно другому не мешало.
— Неделя вышла плодотворная, Кристофер, — сказала она, раскрывая на коленях тонкую кожаную папку. — Мы с Дрейком собрали бумаг Херста на семьсот пятьдесят тысяч. Векселя, облигации, часть — через подставных, часть напрямую на SOF Corp. На следующей неделе возьмём примерно столько же. Рынок их не держит — продают охотно, никто не чует, что кто-то собирает позицию целенаправленно.
— А как состояние самой корпорации?
— Хуже, чем в отчётности. — Она понизила голос, хотя в гуле турбин нас всё равно никто бы не услышал. — Существенно хуже. Понимаешь, отчётность всегда запаздывает за реальностью — она показывает вчерашний день, а не сегодняшний. Так вот, на бумаге у них тяжело, а по факту — почти удавка. Долги перекредитованы, газеты убыточны, недвижимость заложена и перезаложена. Достаточно одного резкого движения — предъявить бумаги к оплате разом, — и им нечем будет крыть. Я таких раскладов на Уолл-стрит видела немало. Это, Кит, не падающий гигант. Это гигант, который уже падает, просто ещё не понял этого.
Я кивнул, чувствуя знакомый азартный холодок под ложечкой. Всё складывалось. Всё сходилось.
Мардж закрыла папку, откинулась в кресле и посмотрела на меня уже без всякого делового прищура — просто с любопытством.
— А теперь не по работе, — сказала она. — Скажи мне честно. Что это за миниюбки, про которые судачит весь город? Мне про них уже три раза рассказали — каждый раз с новыми подробностями. Будто бы твои зайки вышли в свет в чём-то, от чего у половины Голливуда случился сердечный приступ. Это правда или…
Ответить я не успел.
— Ой… Кристофер?..
Я поднял голову.
Надо мной, с тележкой напитков, остановилась стюардесса. И я её узнал сразу — такую забудешь, как же. Та самая брюнетка из «Пан Ам», фактурная до неприличия — четвёртый размер, чувственные губы, огромные глаза с длинными ресницами. Анджелика? Нет Анджелина! Та, с которой у нас однажды случился очень незабываемый трансконтинентальный эпизод где-то над Невадой, в тесном закутке самолётного туалета. И я официально вошел в клуб Mile High Club.
— Анджелина, — улыбнулся я. — Ты работаешь на этом рейсе?
— Перевели на восточное направление, — она просияла, и щёки у неё мгновенно залились краской. — Кристофер, надо же… Вот это встреча.
— Кит, — поправил я машинально. — Для своих — Кит.
— Кит, — повторила она тихо, и краска стала ещё гуще.
Мы перекинулись парой ничего не значащих фраз — как дела, куда летишь, надолго ли в Вашингтон, — но воздух между нами был такой, что любой бы понял: за этими дежурными словами стоит кое-что ещё. Например, туалетные воспоминания об искаженных лицах друг друга. И Мардж это тоже поняла. Я заметил, как она выпрямилась в кресле, как насмешка в её глазах сменилась чем-то острым и холодным. Женщины такие вещи считывают мгновенно, тут никакой брокерской аналитики не надо.
— Вы знакомы? — спросила она ровным голосом, в котором ровности было ровно столько, чтобы стало ясно: ей это не нравится.
— Да, — я пожал плечами как ни в чём не бывало. — Летали уже как-то вместе.
Анджелина покатила тележку дальше, а я, выждав минуту-другую, поднялся.
— Разомну ноги, — бросил я Мардж и пошёл по проходу к хвосту, туда, где за лёгкой занавеской пряталась «кухня» бортпроводников.
Анджелина возилась там с подносами. Увидела меня — и снова вспыхнула, теперь уже по-настоящему, до корней волос.
— Как ты? — спросил я негромко, прислонившись к притолоке.
— Хорошо… — Она поправила прядь, выбившуюся из-под пилотки. — У меня всё это время были трансатлантические рейсы. Нью-Йорк, Лондон, Париж, Рим… Я так и не выбралась в Лос-Анджелес. Ни разу. — Она помолчала, потом добавила, совсем тихо: — А визитку твою храню. Честно. Несколько раз номер набирала… и бросала трубку.
— Почему же бросала?
— Потому…— она прикусила губу, — Что пошли все эти новости. Про тебя, про «Ловелас». Газеты только о тебе и писали.
— Про тюрьму, — усмехнулся я.
— Да. — Она опустила глаза. — Я подумала… подумала, что тебе сейчас точно не до меня. Что у тебя такая жизнь, такие женщины, такие дела… а тут я.
Я смотрел на неё — на этот румянец, на эти огромные глаза, в которых плескалась смесь робости и сожаления, — и думал одну простую вещь, которую усвоил ещё в той, прошлой жизни, и которая в этой подтверждалась с железной регулярностью.
— Знаешь, Анджелина, — сказал я мягко. — Есть старая поговорка. Кто хочет — находит способ. А кто не хочет — находит причину. Ты целых три месяца находила причины. Хотя на самом деле от тебя требовалось всего лишь не бросать трубку.
Она открыла было рот, чтобы возразить, но я уже не дал ей увязнуть в оправданиях — да и не нужны они мне были. Я просто пожал плечами, улыбнулся ей без всякой обиды и пошёл обратно на своё место.
Победителям не нужны чужие сожаления.
Мардж встретила меня молчанием и подчёркнуто углубилась в свою папку, шурша бумагами и покачивая головой. Я сел, откинулся в кресле и закрыл глаза. Пусть подуется. Лёгкая ревность женщине идёт — она от неё хорошеет и теряет часть своей брони. А мне, признаться, эта броня на ней нравилась куда меньше, чем расстёгнутая на лишнюю пуговицу блузка.
Под мерный гул турбин я задремал и проснулся уже от лёгкого толчка — шасси коснулось бетона.
«Дамы и господа, наш самолёт совершил посадку в Вашингтоне. Местное время — двадцать одна минута седьмого. Температура за бортом…» — забубнил голос в динамике.
За иллюминатором плыл, разворачиваясь, вечерний аэропорт столицы — огни рулёжных дорожек, серые силуэты ангаров, государственная, какая-то казённая основательность во всём. Хэнк сдвинул шляпу на затылок, зевнул и потянулся так, что хрустнули суставы. Мардж защёлкнула папку и снова стала собранной, деловой, застёгнутой на все пуговицы — мисс Стайн, финансовый снайпер.
