Я окончательно омлел, растворяясь в её ласке и тепле багамского утра. В голове крутилась только одна оглушительная мысль: «Боже, спасибо тебе за эту ночь! А еще большее спасибо — за это потрясающее утро!».

Отдышавшись, я снял трубку, заказал завтрак в номер, и через полчаса в дверь деликатно постучала Иви — вкатила столик на колёсиках с двумя серебряными подносами под выпуклыми крышками. Кофе в высоком кофейнике, свежие булочки, тропические фрукты горкой, омлет, ломтики манго и папайи, запотевший кувшин сока. Иви расставила всё, задёрнула было штору, но Мэрилин её остановила — пусть будет рассвет.

Мы устроились среди подушек, поставив подносы прямо на смятые простыни, и ели, глядя, как над гаванью разгорается утро. Вода из черной становилась сиреневой, потом розовой, потом загоралась бирюзой. Продолжали кричать попугаи. Мэрилин куталась в простыню, пила кофе маленькими глотками, и была сейчас совсем не звездой — просто красивой, разнеженной, домашней женщиной с растрёпанными волосами.

И вдруг, ни с того ни с сего, разоткровенничалась.

— Знаешь, Кит, с тобой так… легко. — Она задумчиво вертела чашку. — Я давно так себя не чувствовала. С мужчиной. По-настоящему.

— А с Ди Маджо? — осторожно спросил я.

Она фыркнула, невесело.

— С Джо. — Помолчала. — Джо — он любил меня, наверное. По-своему. Но в постели… Кит, он думал только о себе. Всегда. Будто я там и не нужна была вовсе, так, приложение. Он своё брал и отворачивался. Ему и в голову не приходило, что женщине тоже что-то нужно. — Она криво улыбнулась. — Ну а про ревность ты и так всё знаешь. Это уже весь Голливуд знает.

Я молчал, не перебивал. Когда человек решается говорить такое, лучшее, что можно сделать, — слушать.

— А ведь я рано начала, — продолжила она тихо, глядя на рассвет. — Потеряла девственность в пятнадцать, совсем девчонкой. Я же сирота, ты знаешь. Приютская. Меня по чужим семьям таскали. И когда мне исполнилось шестнадцать, опекунша собралась уезжать, а меня — обратно в приют. И чтобы этого не было, меня выдали замуж. За соседского парня. Простой работяга, потом на флот ушёл. — Она пожала плечами. — Между нами почти ничего и не было. Несколько раз всего. И каждый раз — больно и неловко. Он не умел ухаживать, не любил этого. Зато любил выпить. А выпьет — становился злой. Вот и весь мой первый брак, в шестнадцать лет.

Она отставила чашку.

— А по-настоящему меня любил только один человек. Джонни Хайд. — Голос её потеплел и дрогнул разом. — Он был большой человек в актерском агентстве, вице-президент. Немолодой уже. И он в меня влюбился — безумно, до потери головы. Жену бросил ради меня. Без него не было бы никакой Монро. Он мне был как отец, как наставник. Замуж звал — а я не пошла. Дура. — Она сморгнула. — А потом он умер. Сердце. И я… я долго не могла прийти в себя.

Помолчала, нахмурилась, будто вспоминая что-то ещё.

— Хотя нет. Был ещё один, до Джонни. Мистер Шенк. Джозеф Шенк, один из тех, кто «Фокс» когда-то и основал. Я к нему на виллу ездила, совсем молоденькая.

Ага, значит были у Монро свои «термы». Правда индивидуальные.

— Ему уже за семьдесят было — продолжала свою исповедь актриса — Это было… нежно. Покровительство такое, ласковое. Он меня берёг. Контракт мне продлевал, когда студия гнать собиралась. Заступался.

Она вдруг тихо, грустно засмеялась.

— Вот ведь как, Кит. Оба они меня любили по-настоящему. И Джонни, и мистер Шенк. Заботились, берегли, носили на руках. Только… — она замялась, подбирая слова, и щёки её чуть порозовели, — только оба старенькие были. И в постели у них… ну, не очень получалось. Понимаешь? Любили — да. А вот этого — Мэрилин опять положила руку на мой член — Дать не могли.

Актриса вздохнула. — Получается, или любят и берегут, но не могут. Или могут, но думают только о себе. А чтоб и то и другое в одном человеке — так у меня и не было ни разу.

— Точно не было? А как же мой тезка, Артур Миллер?

Монро удивленно на меня посмотрела.

— Это был совсем короткий роман. Артур женат и у него двое детей. Мы и встречались то всего два месяца, а потом он испугался, что наша связь разрушит его карьеру и уехал в Нью-Йорки. Пишет мне иногда, грустные такие письма. Нежные.

Она повернулась ко мне, и в утреннем свете глаза у неё были совсем беззащитные.

— Кит ты же не считаешь меня развратной?

— Не считаю!

Я отставил кофе, притянул её к себе, и она уткнулась мне в плечо, тёплая, притихшая. За окном вставало солнце над чужой колониальной гаванью, кричали попугаи, и я держал в руках самую желанную женщину Америки — а она была сейчас просто Норма Джин, приютская девочка, которую всю жизнь либо берегли не умея, либо хотели не любя.

Следующие дни слились в один долгий, тёплый, золотой сон.

Я арендовал открытый джип, погрузил в него палатку, надувные матрасы, корзину со льдом и продуктами, наши доски — и мы рванули прочь от отеля, вглубь острова, куда не доходили туристы. Дороги становились всё уже, асфальт сменялся утрамбованным песком, потом просто колеёй среди зарослей. Мы катили мимо плантаций сахарного тростника, мимо рощ кокосовых пальм, мимо деревенек с домишками, выкрашенными в розовое, бирюзовое, лимонное. Воздух пах солью, цветами и спелыми фруктами.

Безлюдные пляжи открывались за каждым поворотом — белоснежные дуги песка, к которым не вело ни одной дороги, кроме нашей колеи. Вода у берега была такой прозрачной, что лодки в ней, казалось, висели в воздухе. Мы ставили палатку прямо у воды, под пальмами, и весь мир сжимался до этой полоски песка, где были только мы двое, солнце и прибой. Любили друг друга под шум волн, засыпали в тени, просыпались и шли в воду, ловили волну на досках — Мэрилин наконец-то научилась вставать и визжала от счастья, пролетая пару метров до неизбежного падения.

Встречались нам и люди. Старый рыбак-багамец, чинивший сеть в тени лодки, поднял на нас выцветшие глаза, узнал Мэрилин — а может, и не узнал, просто увидел красивую белую женщину — и молча протянул ей половинку только что вскрытого кокоса. Стайка чёрных ребятишек бежала за нашим джипом, хохоча и махая руками. Торговка манго на обочине отсыпала нам полную корзину и наотрез отказалась от денег. Здесь, вдали от казино и отелей, остров был другим — медленным, добрым, бедным и щедрым одновременно.

А однажды, на тихом пляже у дальнего залива, мы заметили яхту.

Она стояла на якоре в сотне метров от берега — старый, видавший виды парусник с обветренными бортами и аккуратно убранными парусами. На палубе сидел пожилой мужчина, загорелый до черноты, с седой бородой и в выгоревшей панаме. Заметив нас, он приветливо махнул рукой и крикнул, чтобы подплывали. Мы доплыли до борта, он спустил нам верёвочную лесенку, помог забраться и тут же вынес два запотевших стакана свежевыжатого сока — манго с лаймом, ледяного, божественного после солёной воды.

Звали его Большой Билл. Американец, бывший — он сам так и сказал, «бывший», не уточняя, кем был раньше. Семь лет назад, сразу после окончания войны, продал всё, что имел, купил эту яхту и ушёл в море.

— И не тянет обратно? — спросил я, потягивая сок.

— Обратно? — Он усмехнулся в бороду, обвёл рукой залив, небо, воду. — А куда обратно? В контору? В пробки? В гонку, где ты бежишь и бежишь, как белка в колесе, а колесо чужое и крутится не на тебя? Я там тридцать лет отбегал. Деньги, сделки, кто кого сожрет… Сердце посадил, жену потерял, сам себя забыл. — Он отхлебнул из своего стакана. — А потом однажды проснулся и понял: мне ничего этого не надо. Мне надо вот это. — Он кивнул на горизонт. — Утро. Тишина. Рассвет. Никому ничего не должен, и мне никто. Вот так и надо жить, ребятки. Не копить, не рваться, не доказывать. А просто — жить.