Я смотрел на работу Хьюза. И не мог не отметить — он действительно знал, что делает. Руки на штурвале лежали без лишней силы, он парировал все порывы ветра, уверенно вел по глиссаде. Не дилетант. Профессионал. Который, к сожалению, сейчас профессионально занимается нарушением правил и ставит нашу жизнь в опасность.

И тут — у меня в голове, память выдернула совершенно конкретное воспоминание.

Десятое апреля две тысячи десятого года. Аэропорт Смоленск-Северный. Туман сто метров. На борту правительственного «Ту-154» — президент Польши Лех Качиньский, его жена, девяносто шесть высших чиновников польского государства, командование армии, общественные деятели. Опытный капитан, но условия посадки — категорически нелётные. Сильный туман. Российские диспетчеры предлагают уход на запасной — Минск или Витебск. И вот тут — командование польского борта, в лице кого-то из старших чиновников, даёт капитану понять, что у них в Смоленске назначена встреча с президентом, опаздывать на которую недопустимо, и что садиться нужно во чтобы то ни стало.

Капитан, под этим давлением, делает четыре захода. На четвёртом разбивается. Гибнут все девяносто шесть человек на борту. Польша теряет за один день одну треть своей политической и военной элиты.

Главный вывод всех расследований был один и тот же — давление пассажира высшего ранга на капитана воздушного судна в условиях, в которых посадка превышает допустимые параметры, есть прямая причина авиакатастрофы.

И вот сейчас, на «Конвэйре-240», в зимнем шторме над Лос-Анджелесом, мы практически повторяли ту же самую польскую ситуацию. С небольшим отличием: у нас «Качиньский» сам сел за штурвал. И это не делает ситуацию лучше.

И — впервые с момента моего перемещения сюда, в это время— я серьёзно подумал, что могу сейчас умереть. И все, шоу закончится.

Я стоял и думал.

Что будет, если мы сейчас разобьёмся? «Ловелас», продюсерская компания, лейбл, доля в клубах и поместье — все попадет в руки фанатичной мамашки Миллеров и ее бухающего муженька. Все пойдет прахом.

Если приземлимся, надо обязательно написать завещание. И отписать все Китти. Тем более если у нас будет общий ребенок. «Ловелас» при ней выживет сто процентов. Февральский номер сдан, третий в подготовке, четвёртый запланирован. Тираж летит в небо, моделей нафоткали на обложку и разворот до осени включительно. Есть провокационные, вроде темнокожей Камиллы, девушки из гетто. Всегда можно нажать на газ, если продажи начнут стагнировать. А там осенью Берни подсуетится… Рекламодатели контрактованы на квартал вперёд. Журнал растет и приносит кучу денег.

Да и остальные направления бизнеса тоже взлетят. Там просто рынок будет такой, что воткни палку в землю, все прет вверх.

Поместье в Холмби-Хиллз — оформлено на «LV Corp.». Оно просто перейдёт по наследству. Без меня в нём не будет вечеринок с зайками. Просто большой пустой особняк, в котором будут жить Китти с ребенком. Скучно, но безопасно и стабильно.

«Рок-н-ролл Экспресс». Скорее всего, взлетит даже раньше и сильнее. Литл Ричард, Чак Берри…. Может, через год лейбл уже выйдет на национальный уровень.

Насчет продюсерской компании я тоже был уверен. Если в фильмах будет сниматься Мэрилин, то кинокартины ждет безусловный кассовый успех. Я был в нем уверен, даже и без Монро. Уж очень необычные жанры, передовые и отвечающие чаяниям общества.

«Хьюз Ньюс» без меня очевидно рассыплется. Без Говарда и меня банкиры не полезут в рейдерский захват или схема будет другая. Может быть, и Хёрст-младший в результате отобьется.

Додумать мне не дала Линда. Стюардесс подошла ко мне, встала рядом.

Через приоткрытую дверь кабины было видно, как приборная панель полыхает тревожным калейдоскопом багровых и зеленых огней. Говард Хьюз мертвой хваткой вцепился в штурвал, его костяшки побелели, а шея напряглась так, что казалось, жилы вот-вот лопнут. Бортмеханик лихорадочно щелкал тумблерами, перекрикивая завывание ветра за обшивкой нашего «Конвэйра».

Самолет швыряло из стороны в сторону, словно щепку в водовороте. Мы попали в самый эпицентр грозового фронта. Линда стояла чуть впереди меня, вцепившись пальцами в косяк переборки. Её плечи мелко дрожали, грудь под форменным жакетом вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Её аккуратный ротик был испуганно приоткрыт, а в огромных, полных ужаса глазах блестели слезы, в которых отражались всполохи приборов.

— Мы погибнем? — тихо, едва различимо прошептала она, оборачиваясь ко мне. — Мы разобьемся?

В этот момент в моем теле произошло нечто совершенно иррациональное. Логика, здравый смысл, страх смерти — всё это подчистую выжгло внезапной, первобытной волной жара, ударившей в пах. Я вспомнил хроники времен Второй мировой — у смертельно раненых бойцов, исходивших кровью на руках у медсестер, часто случалась неконтролируемая эрекция. Последний, отчаянный всплеск тестостерона. Животный бунт угасающего мозга, судорожная попытка природы использовать последний шанс на продолжение рода перед лицом небытия. Столкнувшись со смертельной опасностью здесь, на высоте нескольких тысяч футов в ревущем небе, я ощутил именно этот безумный зов предков.

Я шагнул вперед, вплотную прижимаясь к спине стюардессы. Моя левая рука властно легла ей на живот, а правая мгновенно скользнула вниз, зарываясь в складки темно-синей юбки, сминая плотную ткань. Я прижался губами к её шее, прямо за ухом, вдыхая смешанный с запахом озона аромат её лавандовых духов.

Линда судорожно вздохнула и всем телом вздрогнула от неожиданности. — Кристофер… что вы делаете⁈ — испуганно, срывающимся на писк шепотом выдохнула она, но даже не попыталась оттолкнуть меня.

Моя рука уже поднялась по ноге, пальцы уже пробрались под резинку её трусиков, нащупывая раскаленное, сочащееся влагой лоно. Она была мокрой — не только от страха, но и от того же самого первобытного возбуждения, которое передалось ей от меня. В моих руках она в одно мгновение сделалась податливой, мягкой, словно разогретый воск.

Не теряя ни секунды, я мягко, но настойчиво втолкнул её в узкое пространство бортового туалета и с глухим щелчком провернул замок изнутри.

Раздевать её времени не было — счет шел на минуты, если не на секунды. Я резко развернул Линду спиной к себе, заставив её нагнуться над раковиной. Одним рывком задрал подол юбки к самой талии, грубо сдернул шелковые трусики до середины бедер. Мои пальцы лихорадочно рванули ширинку брюк, освобождая напряженный до предела, пульсирующий член. Схватив Линду за бедра, я вошел в нее одним мощным, глубоким движением на всю длину.

Линда глухо ахнула, упираясь обеими руками в металлическую переборку перед собой, и тут же, повинуясь инстинкту, сама изо всех сил подалась назад, навстречу моему толчку.

В ту же секунду самолет провалился в глубочайшую воздушную яму. Желудок подкатил к горлу, нас подбросило вверх, но это лишь сделало фрикции невероятно глубокими, доводящими до безумия. Это был самый странный, самый безумный секс в моей жизни — животное соитие на краю гибели, где двое существ соединялись с такой неистовой силой и страстью, которая просто невозможна в в обычной жизни. Каждый удар сердца мог стать последним, и от этого удовольствие граничило с острой физической болью.

Линда стонала, откинув голову назад, её губы беззвучно ловили воздух — все её звуки начисто сжирались яростным, утробным завыванием ветра за бортом и ревом работающих на пределе двигателей. Мы двигались в такт этой бешеной пляске стихии. Финал наступил мгновенно, буквально через минуту. Мы кончили одновременно, на очередном мощном толчке турбулентности. Мое тело прошила мощная судорога, и я бурно, до последней капли излился глубоко внутрь нее, чувствуя, как её интимные мышцы в ответ сжимают меня мертвой хваткой.

Несколько долгих мгновений мы просто стояли, тяжело дыша и уперевшись лбами в холодный пластик стены. Постепенно туман в голове начал рассеиваться. Линда первая пришла в себя — её руки всё еще крупно дрожали, когда она торопливо натягивала белье и разглаживала помятую форменную юбку.