Дверь в комнату открывается без стука.

Я дергаюсь к мышке, чтобы свернуть рабочие окна, но не успеваю. Эдуард Викторович заходит внутрь, завязывая пояс тяжелого шелкового халата. Он останавливается у стола и его тяжелый взгляд мгновенно цепляется за голографические неоновые небоскребы на моих мониторах.

Лицо отца кривится в презрительной усмешке.

— Опять ты этой чушью занимаешься, Давид? — его голос звучит брезгливо, словно он увидел грязь на своих идеальных ботинках.

Я сжимаю стилус так, что пластик жалобно скрипит.

— Это не чушь, отец. Это концепт-арт для игровой студии. И за эту «чушь» мне платят реальные деньги.

— Копейки, — отрезает он, опираясь костяшками пальцев о край моего стола. — Игрушки для подростков, которые не хотят жить в реальности. Я думал, ты перерос эти сказки. Тебе пора взрослеть, Давид. Ты будущий генеральный директор холдинга, а не рисовальщик мультиков.

Я молчу, стиснув зубы. Спорить с ним об этом — всё равно что биться головой о бетонную стену.

— И, к слову, о взрослении, — отец выпрямляется, скрещивая руки на груди. — Твоя Вера. Умная девочка. Хваткая. Язык подвешен, в профессии разбирается. Хорошая девушка.

Я настороженно прищуриваюсь, чувствуя подвох.

— Но, — отец делает паузу, и его тон становится ледяным. — Она не твоего поля ягода, Давид. Ты — наследник строительной империи. За тобой стоят миллиардные активы. Тебе нужна жена совершенно другого сорта. Девушка с капиталом, со связями, с породой. А не сирота из хрущёвки, которая смотрит на этот мир голодными глазами и считает копейки.

Внутри меня словно чиркают спичкой. Резьба срывается мгновенно.

Я вскакиваю с кресла. Стилус летит на стол с глухим стуком, отскакивая от клавиатуры.

— Да пошёл ты к черту со своей породой! — рычу я, не заботясь о том, что нас может услышать мать. — Ты всё измеряешь деньгами! Для тебя люди — это просто активы на бирже!

Отец сужает глаза.

— Не смей со мной так разговаривать. Я строю это будущее для тебя.

— Для меня?! — я издаю нервный, злой смешок и бью ладонью по столу рядом с монитором. — Вот что я хочу строить! Игры, отец! Виртуальные миры! Мне на хрен не сдалась твоя империя, твои слияния и твои бетонные муравейники! Я пошел на этот чертов архитектурный только потому, что ты мне глотку перекрыл! Я играю по твоим правилам, делаю то, что ты просишь, чтобы ты просто дал мне дышать!

Отец презрительно кривит губы.

— Ты истеришь, как мальчишка.

— Я отстаиваю свою жизнь! — я подхожу к нему вплотную. Адреналин бьет по венам раскаленной лавой. — Не заставляй меня выбирать еще и девушек по твоему желанию. Вера — настоящая. Она стоит десятка таких, как Ева Волкова или Кристина, которые только и умеют, что тратить папины деньги. И я буду с ней. И если ради этого мне придется послать к черту твои активы и твой бизнес — я это сделаю не задумываясь!

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Два упрямых барана. В глазах отца плещется гнев, но где-то на самом дне я вижу откровенный шок. Он не ожидал от меня такого отпора из-за «нищенки».

— Ты пожалеешь об этих словах, Давид, — чеканя каждый слог, бросает он. — Посмотрим, как долго продержится твоя любовь и твоя нарисованная независимость, когда я перекрою тебе кислород.

Он разворачивается и выходит из комнаты, с силой хлопнув дверью.

Ледяной пластик больничного стула обжигает сквозь тонкие джинсы. В коридоре пахнет хлоркой, корвалолом и безысходностью.

Я сижу, обхватив себя руками, и смотрю на мигающую лампу дневного света под потолком. Меня бьет крупная дрожь. В ушах до сих пор стоит тот жуткий грохот с кухни — звук падающего стула и звон бьющейся посуды. А потом — тишина. Как я влетела туда, как увидела бабушку, лежащую на линолеуме без сознания. Её лицо было пугающе белым, почти прозрачным. Дальше всё как в тумане, на одном голом адреналине: трясущиеся руки, судорожные попытки набрать 103, вой сирены за окном, носилки.

Дверь реанимации со скрипом открывается.

Я подрываюсь с места так резко, что темнеет в глазах. Навстречу выходит усталый врач в синей хирургичке, стягивая с лица маску.

— Родственники Зои Ивановны?

— Я! Я её внучка, — мой голос срывается на жалкий хрип. — Что с ней?

Врач тяжело вздыхает, пряча руки в карманы.

— Мы стабилизировали состояние. Приступ купирован, она пришла в сознание. Но я буду с вами откровенен. Стеноз клапана перешел в критическую стадию, сердце работает на износ. Я оставляю её в стационаре под строгим наблюдением, но без операции по замене клапана я не могу давать никаких прогнозов. Очередной приступ она может просто не пережить.

— Операция… — я судорожно сглатываю. — Но мы стоим в очереди на квоту в федеральный центр. Нам сказали, ждать еще минимум год.

— У неё нет этого года, девушка, — жестко, но с сочувствием обрывает врач. — Максимум несколько недель. Мы можем провести операцию здесь, в коммерческом отделении кардиоцентра, у нас есть нужные импланты. Но это делается только на платной основе. Ищите деньги.

Врач разрешает мне зайти буквально на пять минут.

В палате интенсивной терапии пищит аппаратура. Бабушка лежит на высокой кровати, опутанная проводами. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой, словно сделана из тонкого стекла.

Я на ватных ногах подхожу к ней и осторожно беру её сухую, прохладную ладонь в свои.

— Напугала я тебя, внуча… — её голос шелестит, едва слышный из-под кислородной маски.

В горле встает огромный, горький комок. Глаза обжигает слезами, но я изо всех сил стискиваю зубы, заставляя себя улыбаться. Я не имею права плакать при ней.

— Всё хорошо, Ба. Всё будет хорошо, слышишь? — шепчу я, целуя её костяшки. — Врач сказал, нужна операция. Я достану деньги. Они у меня почти есть, правда.

— Да брось ты… — бабушка слабо качает головой, пытаясь улыбнуться в ответ. — Сейчас меня здесь подлечат, прокапают, и не нужна никакая операция. Не переживай, Верочка. Побереги себя.

Я наклоняюсь, осторожно обнимая её, утыкаясь носом в плечо, пахнущее лекарствами, и чувствую, как внутри всё разрывается на куски.

Выйдя в коридор, я забегаю в больничный туалет. Открываю кран на полную мощность и, глядя на свое бледное отражение в зеркале, наконец-то даю волю слезам. Я плачу зло, отчаянно, смывая холодную воду с лица вместе со слезами. Слова врача набатом бьют в висках: «Ищите деньги. Ищите деньги».

Достаю из кармана телефон. Два часа ночи.

Дрожащими пальцами нахожу в контактах номер Монахова. Нажимаю вызов. Гудки кажутся бесконечными.

— Не можешь без меня уснуть, Вера? — раздается в динамике его насмешливый, низкий голос.

Я до боли прикусываю губу. Я стараюсь дышать ровно, стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит. Я знаю, что он слышит, что я плачу.

— Вера, у тебя что-то случилось? — его тон мгновенно меняется, насмешка исчезает, сменяясь напряжением.

Но я игнорирую его вопрос. Я не буду перед ним унижаться. Не буду давить на жалость мажора. У нас просто бизнес.

— Давид… ты сможешь как можно скорее договориться о гранте? — чеканю я сквозь ком в горле. — Мне нужны деньги в течение трех дней. Максимум.

В трубке повисает тяжелая, звенящая тишина. Кажется, я слышу, как он напряженно дышит.

— Мышка… — наконец, глухо отзывается он. — Всё будет супер. Мы же договорились.

— Спасибо, — сухо бросаю я и нажимаю отбой.

Утро наступает слишком быстро. Я не сомкнула глаз ни на секунду. Под глазами залегли темные, фиолетовые тени, веки опухли от слез. Но слезами горю не поможешь.

Натянув свое старое, безразмерное пальто, я выхожу в промозглый ноябрь. Душный, набитый битком автобус везет меня к университету. Меня толкают со всех сторон, но я не чувствую ничего, кроме ледяного оцепенения внутри.

Я захожу в здание архитектурного. Шумные коридоры, смех студентов, запах дешевого кофе из автомата.