Я сижу рядом, забыв про свои медальоны из телятины, и просто охреневаю. Она не просто заучка. Она гениальна. Она горит своим делом.

Мама слушает её с легкой, искренней улыбкой. Рита вообще забыла про свою пасту и слушает с открытым ртом. А отец… отец задумчиво трёт подбородок. Он не улыбается, но я слишком хорошо его знаю. Он впечатлён. Капитально впечатлен.

К тому моменту, когда тарелки пустеют, Вера уже непринужденно обсуждает с ним особенности несущих конструкций в современных монолитах.

Но я вижу, как напряжена её идеальная спина под красным шелком. Этот экзамен вытягивает из неё все силы.

На небольшой сцене ресторана зажигаются софиты. Начинает играть живая музыка — низкий, тягучий, чувственный джаз. Саксофон плачет так, что вибрирует где-то под кожей.

Пора спасать мою мышку. И спасать самого себя, потому что я до безумия хочу снова к ней прикоснуться.

Я отодвигаю стул и встаю, протягивая ей ладонь.

— Потанцуем, милая?

Вера поднимает на меня глаза. На её губах сияет идеальная, нежная и благодарная улыбка для моих родителей. Но в синих омутах, устремленных прямо на меня, крупным шрифтом читается: «Я убью тебя, Монахов».

— Спасибо за прекрасный вечер. Я отвезу Веру домой, — Давид пожимает руку отцу, дежурно целует мать в щеку и, по-хозяйски приобняв меня за талию, уводит к выходу.

Остаток ужина прошел на удивление гладко. После моего импровизированного экзамена по урбанистике Эдуард Викторович заметно смягчился. Допрос с пристрастием сменился вполне светской беседой об архитектурных трендах, вкусе поданной телятины и жизненных планах. Мама Давида, окончательно разрядила обстановку и со смехом рассказывала, как в десять лет её сын пытался построить дом на дереве из красного дерева, стянутого у отца со стройки.

Всё было идеально. Но моя щека, которой Давид коснулся губами, продолжала гореть огнем до самого конца ужина. И каждый раз, когда я случайно встречалась с его темным, насмешливым взглядом, тело предательски покрывалось мурашками.

Поскольку Давид за ужином пил «Шато», его «Порше» остался на парковке ресторана, и он вызвал нам такси.

Мы подходим к чёрному премиальному автомобилю. Швейцар услужливо открывает нам дверь. Мы садимся на заднее сиденье. Салон погружён в полумрак, за окном мелькают неоновые вывески ночного города. Напряжение, отпустившее меня в ресторане, снова скручивается в животе тугим узлом. Мы слишком близко.

Я прочищаю горло и, стараясь звучать максимально холодно, нарушаю тишину:

— Моя часть сделки выполнена, Монахов. Твой отец поверил в этот спектакль. Теперь твой ход.

Давид вальяжно откидывается на спинку сиденья, поворачивая ко мне голову. В полутьме его глаза блестят хищно и уверенно.

— Я слова на ветер не бросаю, мышка. У меня есть план, — его голос звучит низко, вибрируя в тесном пространстве машины. — Мой отец — один из главных спонсоров этого гранта. И, надо признать, ты его впечатлила.

— И что дальше?

— Завтра я заеду к Кристине. Вытащу из её макбука все исходники, даты создания файлов и твои чертежи. Положу это отцу на стол и попрошу инициировать официальный пересмотр результатов. Родители Кристины, конечно, не последние люди в городе, но мой старик терпеть не может, когда его личные деньги уходят на откровенный мусор и воровство за его спиной. Дело в шляпе. День-два, и твои полмиллиона переведут тебе на счет.

Я недоверчиво хмурюсь. Звучит слишком просто.

— А ты не боишься, что твоя драгоценная Кристиночка тебя возненавидит за такую подставу? — слова срываются с губ с неожиданной, почти ядовитой горечью.

Давид вдруг подается вперед. Расстояние между нами сокращается до опасного минимума.

— Плевать я на неё хотел, — хрипло роняет он. Его взгляд медленно опускается на мои губы. — Мне сейчас кое-кто другой интересен.

Мое сердце пропускает один тяжелый, болезненный удар. Воздух в легких заканчивается.

Монахов склоняется еще ближе. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с нотками дорогого вина. Его губы оказываются в миллиметре от моих, когда он нагло, с дьявольской усмешкой шепчет:

— Кажется, одна колючая катастрофа тоже начинает входить во вкус.

Его горячее дыхание обжигает кожу. Внутри всё скручивается от дикого, неконтролируемого желания податься вперед, сократить этот жалкий миллиметр.

Но я с силой упираюсь ладонями в его твердую грудь.

— Не надо, Давид, — мой голос дрожит, но я упрямо отталкиваю его. — Зрителей здесь нет. Мы уже отыграли свои роли.

Он замирает на секунду. Изучает мое лицо так, словно пытается прочесть мысли, а затем медленно, с понимающей ухмылкой отстраняется, возвращаясь на свою половину сиденья.

Я отворачиваюсь к окну, кусая губы. Кого я обманываю? Я прекрасно понимаю: если бы он сейчас коснулся моих губ — я бы ответила. Ответила так, что всё полетело бы к чертям.

— Кстати, о ролях, — вдруг будничным тоном бросает он, словно ничего не произошло. — Послезавтра в университете Гала-вечер в честь дня основания. Мой отец приглашен как главный меценат, будет толкать речь со сцены.

Я настороженно поворачиваюсь к нему.

— Я прошу тебя пойти туда со мной, — продолжает Давид. — Как моя девушка. Чтобы отец не заподозрил, что наше сегодняшнее шоу было разовой акцией.

— Чего?! — я возмущенно вспыхиваю. — Эй, Монахов, тормози! Уговор был ровно на один ужин!

— Да, — он невозмутимо пожимает плечами. — Но именно на этом вечере отец должен окончательно утвердить перевод гранта. Если ты будешь мелькать у него перед глазами в статусе моей будущей жены, он подпишет бумаги не глядя. Это в твоих же интересах, мышка.

Я сверлю его сердитым взглядом. Загнал в угол. Снова.

— Какой же ты хитрец, Монахов, — выдыхаю я сквозь зубы.

— Бизнесмен, — поправляет он с наглой улыбкой.

Такси тормозит у моего обшарпанного подъезда. Я поспешно хватаюсь за ручку дверцы, мечтая поскорее сбежать от этой удушающей харизмы.

— Сладких снов, катастрофа, — доносится мне в спину его насмешливый голос. — И постарайся не думать обо мне всю ночь.

Я фыркаю, хлопаю дверью и взлетаю по ступеням в подъезд, чувствуя, как горят щеки.

В квартире тихо и пахнет корвалолом. На кухне горит свет — бабушка сидит за столом, медленно помешивая чай. Заметив меня, она тепло, но как-то устало машет мне рукой.

На часах второй час ночи. В моей комнате темно, только резкий свет от трех огромных мониторов режет глаза.

Я сижу в кресле, крутя в пальцах стилус от графического планшета. На центральном экране в программе для 3D-моделирования развернут сложный, многоуровневый концепт киберпанк-города для одной европейской инди-студии. За этот заказ мне обещали приличные деньги — мои собственные деньги, за которые не нужно отчитываться перед бухгалтерией отца. Это мой личный кайф, моя отдушина. В этих виртуальных мирах нет гравитации, нет ГОСТов, нет смет и, главное, нет Эдуарда Монахова. Здесь я строю то, что хочу.

Но сегодня архитектура будущего не идет.

Перед глазами, словно заевшая пленка, крутится одно и то же. Полумрак салона такси. Её расширенные синие глаза. Запах её кожи — нежный, чистый, сводящий с ума.

Я откидываюсь на спинку кресла и тяжело выдыхаю, потирая лицо руками.

В такси меня накрыло так, что тормоза едва не сорвало. Когда она смотрела на меня своими огромными глазищами, приоткрыв губы, я был в миллиметре от того, чтобы впиться в них поцелуем. И я знал, черт возьми, я кожей чувствовал, что она бы ответила. Она хотела этого не меньше моего.

Но я остановился.

Потому что первый поцелуй с этой колючей, дикой девчонкой должен быть идеальным. А не на заднем сиденье арендованной тачки, под шансон из магнитолы и внимательный взгляд таксиста в зеркало заднего вида. Вера заслуживает большего.

Я усмехаюсь сам себе. Надо же. Эта мышка, эта ходячая катастрофа с тубусом, умудрилась пробить мою броню. Она вызвала во мне такой бешеный, первобытный азарт, какого я не испытывал еще никогда. Я добьюсь её. Сделка сделкой, но я заставлю её смотреть на меня так всегда.