Он решительно переплетает свои пальцы с моими и тянет за собой. Мы вылетаем из подсобки в коридор. Где-то позади раздается громовой рёв его отца, но Давид даже не замедляет шаг.

Мы выскакиваем на улицу. Осенний ноябрьский ветер с размаху бьет ледяной плетью по моим голым плечам — пуховик так и остался в гардеробе. Меня пробивает дрожь, но Давид уже распахивает передо мной дверь «Порше».

Я падаю на кожаное сиденье. Давид прыгает за руль, мотор ревёт, и мы срываемся с места, оставляя университет далеко позади.

Сердце бьется как бешеное. Я смотрю в окно, обхватив себя руками за плечи. Это всё неправильно. Так не должно быть. Я должна ненавидеть его. Но почему, когда я просто смотрю на него, внутри всё переворачивается вверх дном?

Давид на секунду отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня. На его губах играет та самая дерзкая ухмылка, а в хитрых глазах плещется чистый огонь и страсть. Он протягивает руку, берет мою ледяную ладошку и крепко, согревающе сжимает её в своей.

— О чём ты думаешь, Вера? — мягко спрашивает он.

Я качаю головой, нервно хмыкаю и прочищаю горло, пытаясь избавиться от вставшего кома.

— Я не знаю, Давид. Что теперь будет?

— Всё будет хорошо, — абсолютно спокойно отвечает он, поглаживая костяшки моих пальцев. — Не переживай вообще ни о чём.

«Порше» плавно сворачивает с асфальтированной трассы на узкую лесную дорогу, гравий тихо шуршит под шинами. Фары выхватывают из темноты высокие сосны, и вскоре мы останавливаемся перед небольшим домом.

Я удивленно моргаю. Я ожидала увидеть очередной пафосный особняк в три этажа с колоннами и лепниной, но это… это просто чудо. Аккуратный, стильный домик из темного

бруса в скандинавском стиле, с широкой открытой верандой и панорамными окнами. Он выглядит невероятно уютным и спрятанным от всего мира.

Давид глушит мотор, выходит из машины и, обогнув капот, открывает мою дверь, протягивая руку.

Я вкладываю свои озябшие пальцы в его широкую ладонь и, выбравшись наружу, нервно усмехаюсь:

— С каких это пор ты стал таким галантным, Монахов?

Он захлопывает дверцу, не выпуская мою руку, и на его губах играет та самая дразнящая, самоуверенная ухмылка.

— Наслаждайся, катастрофа. Это эксклюзивная опция. Включается только для колючих мышек, которые сбегают со мной посреди ночи.

Мы поднимаемся по деревянным ступеням на веранду. Давид отпирает дверь, щелкает выключателем, и дом оживает.

Внутри пахнет хвоей, деревом и легким, едва уловимым запахом мужского парфюма. Просторная гостиная с высоким потолком, пушистый ковер, огромный кожаный диван и настоящий каменный камин.

— Располагайся. Будешь вино? — Давид снимает пиджак, бросает его на кресло и направляется к небольшому бару в углу комнаты.

Я стою посреди гостиной, обхватив себя руками за плечи. Меня бьет легкая дрожь — то ли от ноябрьского холода, то ли от осознания того, где я и с кем.

— Нет, спасибо, — тихо отвечаю я.

Он замирает с бутылкой в руке. Медленно оборачивается, сканируя мою напряженную фигуру, мои голые плечи в тонком шелке.

— Ты совсем замерзла, — поставив бутылку на кофейный столик, он подходит к камину, нажимает пару кнопок на скрытой панели, и внутри вспыхивает теплое, живое пламя газовой горелки.

Затем, взяв с дивана красный шерстяной плед, он подходит ко мне заботливо, почти невесомо укутывает мои плечи.

— Спасибо, — выдыхаю я, инстинктивно кутаясь в мягкую ткань. Тепло мгновенно начинает разливаться по телу.

Вся эта ситуация кажется мне максимально странной и нереальной. Мы не должны находится здесь вместе. Это всё неправильно. Так не должно быть.

— Вера? — окликает меня Давид, с интересом вглядываясь в моё лицо. — Что у тебя случилось? Почему тебе так срочно понадобились деньги?

Я опускаю глаза на свои туфли. В горле снова встает ком. Я так устала держать всё в себе, устала быть сильной. И под этим его внимательным, требующим правды взглядом моя броня окончательно трещит по швам.

— Это для бабушки, — мой голос дрожит, и я сглатываю, заставляя себя говорить ровно. — У нее стеноз клапана. Сердце изношено. Недавно она упала, случился приступ… Сейчас она в кардиологии, на поддерживающей терапии. Врачи смогли её стабилизировать, но они сказали, что, если её выпишут без операции — дома она уже не справится. Следующий приступ она не переживет. Квоту ждать год, а операция платно стоит почти полмиллиона. Мой грант… это была наша единственная надежда.

Повисает тяжелая тишина. Слышно только, как тихо гудит пламя в камине.

Я поднимаю взгляд. Лицо Давида меняется на глазах. Насмешка и расслабленность исчезают без следа, челюсти плотно сжимаются, а в темных глазах мелькает что-то похожее на болезненное осознание.

Затем он молча тянется к пиджаку, лежащему на кресле, достаёт оттуда конверт и протягивает мне.

— Что это? — я непонимающе хмурюсь.

— Это деньги на лечение твоей бабушки, Вера, — глухо, но твердо говорит он. — Твой грант.

Мои глаза расширяются. Я смотрю на конверт, потом на него, и инстинктивно делаю шаг назад, мотая головой. Эмоции скручиваются в дикий коктейль: шок, робкая надежда, стыд и страх.

— Нет… Давид, не надо. Это что, твои личные деньги?

Он криво усмехается.

— Мышка, я обещал тебе помочь. И я привык держать свое слово.

Воздух в гостиной внезапно становится густым и тяжелым. Давид делает шаг ко мне. Он смотрит на меня так пронзительно, что по коже бежит табун мурашек. Его взгляд опускается на мои приоткрытые губы, задерживается на них, и я вижу, как он сам едва заметно прикусывает нижнюю губу.

Он решительно достает мою дрожащую руку из-под пледа. Его горячая ладонь обжигает мои ледяные пальцы. Давид насильно вкладывает конверт мне в руку и сжимает её своими пальцами.

— Бери, — жестко, не терпящим возражений тоном приказывает он. — И перестань строить из себя правильную и гордую девочку. Тебе нужны эти деньги, Вера. От них зависит жизнь твоего близкого человека. А я… я бы просто потратил их на очередной апгрейд для тачки или новые часы, которые мне на хрен не сдались. Бери.

Мои пальцы сжимаются на плотном конверте. Слезы обжигают глаза. Полмиллиона. Жизнь моей бабушки сейчас в моих руках. Я понимаю, что другого шанса спасти её у меня просто не будет. Моя гордость не стоит её сердца.

Его губы и язык творят что-то совершенно невообразимое. Каждое прикосновение, каждое влажное скольжение Давида заставляет меня выгибаться на смятых простынях. Я громко, прерывисто постанываю, запрокинув голову назад, и судорожно сжимаю пальцами его темные волосы. Мои мысли превращаются в хаотичный ураган. Это просто невероятно. Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного, даже не представляла, что тело способно на такие яркие, сносящие крышу вспышки удовольствия. Мой разум слабо пульсирует предупреждением, что этого не должно было случиться, что всё это неправильно, но мне сейчас так невыносимо хорошо, что я не хочу ни о чём думать. Я хочу только чувствовать.

Давид с неохотой отрывается от меня. В тусклом свете ночника я вижу, как его губы блестят от моей смазки. Он грациозно приподнимается, ложится рядом и крепко обнимает меня, утыкаясь своим лбом в мой. Его большая, горячая ладонь медленно и успокаивающе гладит мой живот.

— Расслабься, катастрофа, — бархатным, низким шепотом произносит он. — Всё хорошо.

Он берет мою мелко дрожащую руку и медленно, направляя, кладет её на свои брюки.

— Чувствуешь его? — хрипло спрашивает Давид, глядя мне прямо в глаза.

Под плотной тканью я ощущаю невероятный жар и каменный, напряженный стояк. Я сглатываю вставший в горле ком и, до боли прикусив нижнюю губу, робко киваю.

— Тогда выпусти его.

Я мгновенно смущаюсь. Щеки вспыхивают огнем, и я опускаю глаза, не решаясь смотреть на него. Мои пальцы неуверенно, с замиранием сердца тянутся к застежке его брюк.