Спустя десяток бешеных толчков напряжение внизу живота скручивается в тугую спираль и с оглушительным взрывом разлетается на куски. Я запрокидываю голову назад, издавая глухой, сорванный рык, и изливаюсь мощными пульсациями, полностью опустошаясь и падая на её горячую, дрожащую спину.

Я просыпаюсь от того, что настойчивый солнечный луч пробивается сквозь панорамное окно и бьет мне прямо в глаза.

Не открывая глаз, я жмурюсь от света и глубоко выдыхаю. Тяжелая, горячая рука по-хозяйски лежит на моей талии, намертво прижимая меня к твердому телу. Моя спина плотно прилегает к его широкой груди, и я чувствую, как мерно, спокойно бьется его сердце.

Всё, что было ночью, обрушивается на меня лавиной воспоминаний. Жаркие поцелуи, стоны, сплетение тел, та невероятная, сносящая крышу нежность, с которой он брал меня снова и снова. Мои щеки заливает румянец.

Я осторожно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Давид спит. Во сне его лицо теряет ту привычную маску надменного, заносчивого мажора. Острые скулы расслаблены, густые темные ресницы отбрасывают тени на кожу, а темные волосы в творческом беспорядке разметались по белой подушке. Он такой красивый, что у меня щемит в груди. Я не удерживаюсь и кончиками пальцев невесомо провожу по его щеке, очерчивая линию подбородка.

Давид приоткрывает свои черные, как омут, глаза, и на его губах тут же расцветает сонная улыбка. Он перехватывает мою руку, целует внутреннюю сторону ладони и тянет меня на себя, подминая под свое горячее тело.

— Доброе утро, катастрофа, — его голос звучит низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику тут же бегут мурашки.

Он зарывается носом в мои волосы, вдыхая их запах, а затем оставляет долгий, нежный поцелуй на моей шее.

— Доброе, — выдыхаю я, глядя в его глаза.

Мы молчим, просто смотрим друг на друга и улыбаемся.

— Давид… — тихо начинаю я. — Я вообще не понимаю, что ты во мне нашел. Почему я? Я же просто… ну посмотри на меня. Я обычная, у меня нет ничего из твоего мира.

Он замирает. Улыбка сходит с его лица, взгляд становится серьезным и глубоким. Давид крепко, до хруста в ребрах прижимает меня к себе, а затем берет мое лицо в ладони, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Ты настоящая, Вера, — чеканит он каждое слово. — В тебе нет ни грамма этой пластиковой фальши, которой я наелся по горло. Ты живая, искренняя, дерзкая. Ты с ума меня сводишь, мышка. Поняла? И чтобы я больше не слышал этих глупостей.

Он целует меня — сладко, глубоко, выбивая из легких весь воздух и все сомнения.

— А теперь, — Давид нехотя отстраняется и шлепает меня по голой ягодице, заставляя пискнуть от неожиданности, — вставай. Я приготовлю нам завтрак.

Я округляю глаза и заливаюсь смехом.

— Неужели сам Давид Монахов, наследник империи, будет жарить мне яичницу?

— Я парень многих талантов, катастрофа. Ты еще не всё видела, — он самодовольно подмигивает, легко спрыгивает с кровати и, натянув только черные боксеры, скрывается за дверью спальни.

Я сажусь на постели, обхватив колени руками, и счастливо улыбаюсь. Затем поднимаюсь и иду в ванную. Включаю воду, долго плещу прохладными струями в лицо, пытаясь остудить пылающие щеки и окончательно осознать, что всё это — не сон. Я смотрю в зеркало. У меня припухшие от поцелуев губы, растрепанные волосы и глаза, которые светятся так, как не светились уже четыре года.

Заметив на крючке белую рубашку Давида, которую он снял вчера, я накидываю её на себя. Тонкий хлопок коварно прилегает к телу, так что сквозь ткань отчетливо просвечивают мои затвердевшие, розовые соски.

Я выхожу на кухню. Оттуда доносится бодрая, веселая музыка и умопомрачительный запах кофе и жареного бекона. Давид стоит у плиты. В одних боксерах, демонстрируя потрясающий рельеф спины и перекатывающиеся мышцы на руках, он ловко орудует лопаткой. Я замираю в дверях, откровенно засматриваясь на его фигуру. Боже, он идеален.

Почувствовав мой взгляд, он оборачивается. Его глаза мгновенно темнеют, скользнув по моей фигуре в его рубашке. На губах тут же появляется та самая хищная улыбка.

— Проходи, мышка. Помоги разлить напитки.

— Хорошо, — я подхожу к шкафу, встаю на носочки и пытаюсь понять, где именно стоят стаканы и кружки.

— Второй шкафчик справа, — направляет он меня.

Я достаю из верхнего шкафчика два стеклянных стакана. Давид тут же оказывается рядом и с довольной улыбкой подаёт пакет с апельсиновым соком.

Я начинаю разливать сок, непроизвольно покачивая бедрами в такт музыке. Давид ставит тарелки на барную стойку и вдруг, совершенно неожиданно, подкрадывается сзади.

Его горячие ладони по-хозяйски ложатся на мою талию поверх тонкой ткани рубашки. Я даже пискнуть не успеваю, как он делает шаг назад, увлекая меня за собой, и подхватив на руки легко, словно пушинку, кружит прямо посреди кухни.

— Давид! — смеюсь я, чудом успев поставить сок на столешницу, и инстинктивно хватаюсь за его широкие плечи.

Он смеется в ответ — искренне, открыто, запрокинув голову. В этом смехе нет ни капли того надменного Монахова, которого знает весь универ. Сейчас это просто счастливый, расслабленный парень.

Он резко останавливается, прижимая меня вплотную к себе. Я чувствую каждый кубик пресса на его теле. Он наклоняется и звонко, по-мальчишески нежно целует меня прямо в кончик носа. А затем его взгляд темнеет, скользнув по моей груди, обтянутой тонким хлопком его рубашки, и он оставляет еще один, уже тягучий и обжигающий поцелуй на моей открытой ключице, заставляя судорожно выдохнуть.

Мы лежим на смятых, влажных от пота простынях, тяжело и прерывисто дыша. Тишину комнаты нарушает лишь стук наших сердец, которые, кажется, бьются сейчас в одном, сумасшедшем ритме. Давид крепко прижимает меня к себе, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы. Я глажу его по влажной, горячей спине, чувствуя, как постепенно утихает дрожь в теле, уступая место звенящему, абсолютному счастью.

Мне так хочется остаться в этом коконе нежности. Спрятаться здесь, в этом загородном доме, от всего мира. Но реальность безжалостна, и она уже стучится в двери. Время неумолимо утекает.

— Нам пора, Давид, — тихо шепчу я, нехотя отстраняясь и целуя его в шею. — Бабушка ждет.

Он тяжело вздыхает, неохотно выпуская меня из объятий, но тут же кивает. Взгляд его мгновенно становится собранным и серьезным.

Мы быстро одеваемся. Я натягиваю платье, оглядываясь в поисках верхней одежды. Моего старого, дутого пуховика здесь нет — он так и остался висеть в гардеробе университета.

Давид, перехватив мой растерянный взгляд, молча подходит к креслу. Он берет свой пиджак и, не слушая моих слабых возражений, накидывает мне на плечи, бережно подвернув слишком длинные рукава, чтобы освободить мои кисти.

Мы выходим из дома, прыгаем в «Порше» и мчимся в кардиоцентр.

Время словно ускоряется, сжимаясь в тугую, звенящую пружину. Пейзажи за окном смазываются в серую полосу. Давид ведёт машину уверенно и быстро, одной рукой твёрдо сжимая руль, а другой — крепко держа мою ледяную ладонь, покоящуюся на подлокотнике. Большим пальцем он поглаживает костяшки моих пальцев, передавая мне своё спокойствие, но внутри меня всё равно нарастает паника.

Больница встречает нас резким запахом хлорки, медикаментов и той особенной, гнетущей тишиной, которая бывает только в таких местах.

В кабинете заведующего отделением я сижу на краешке стула. Руки дрожат так сильно, что я с трудом удерживаю ручку, подписывая многостраничный договор на оказание платных медицинских услуг. Строчки прыгают перед глазами. Давид стоит прямо за моей спиной. Он не говорит ни слова, просто кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. И это прикосновение работает лучше любого успокоительного.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака тот самый кожаный конверт и отдаю деньги в кассу. Полмиллиона. Цена жизни.