Я прохожу в главный зал, где уже собрались сливки общества. Куча деловых мужчин в строгих костюмах, партнеры отца по бизнесу, городские чиновники.

Взглядом выхватываю свою семью. Мать с бокалом игристого о чём-то беседует с женой ректора. Ритка скучающе ковыряется в телефоне, стоя у фуршетного стола.

А вот отец…

Я останавливаюсь как вкопанный.

Отец стоит в центре зала. Он о чём-то увлеченно разговаривает с грузным, лысеющим мужчиной. Волков. Глава того самого холдинга, с которым мы сливаемся.

Но мой взгляд намертво примагничивается к девице, стоящей рядом с Волковым. Высокая, сутулая, в каком-то нелепом дизайнерском платье, которое висит на ней, как на вешалке. Волосы зализаны, на лице — постное, высокомерное выражение. Типичная замороженная селедка.

Твою мать. Это Ева.

В этот момент Эдуард Викторович поворачивает голову и замечает меня. Его взгляд скользит по моему смокингу, а затем на его губах расцветает абсолютно нахальная, самодовольная и торжествующая улыбка. Он сделал это специально. Он притащил её сюда именно сегодня.

«Пиздец, отец… Зачем ты так?» — проносится в голове.

Я судорожно бросаю взгляд на тяжелые Rolex на запястье. Без пятнадцати семь. Оглядываюсь по сторонам, высматривая Веру. Её нигде нет.

Зато мой взгляд натыкается на Кристину Волконскую.

Она стоит у самого края сцены. На ней узкое, до неприличия обтягивающее красное платье и высоченные шпильки. Моя челюсть сжимается: блядь, тоже красное, как у Веры.

Кристина прижимает к груди телефон и о чем-то жарко, наклонившись к самому уху, шепчет ведущему мероприятия. Тот кивает, Кристина отстраняется и мерзко, победоносно хихикает, глядя на огромный экран проектора за сценой.

— Давид! — властный, усиленный акустикой зала голос отца прорезает гул толпы. Он машет мне рукой, подзывая к себе. — Подойди к нам, сын. Познакомься с Евой.

Я закрываю глаза на долю секунды. Сжимаю пальцы в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Проклинаю этот вечер. Проклинаю этот костюм, эти деньги, Кристину, отца и свою собственную беспомощность.

И, натянув на лицо непроницаемую маску, делаю шаг вперед.

Запах жженого тонера и озона въелся, кажется, даже в поры кожи. Я выключаю последний плоттер, и в копицентре повисает гудящая тишина. Смена окончена.

Ноги гудят так, словно я пробежала марафон. Я закрываю входную дверь на ключ изнутри и плетусь в крошечную подсобку, совмещенную с туалетом. Включаю ледяную воду и долго, остервенело плещу ей в лицо, пытаясь смыть липкую усталость.

Поднимаю взгляд на мутное зеркало над раковиной. Бледная кожа, залегли тени под глазами. Типичная Вера. Уставшая, загнанная в угол мышка.

«Всё окей. Вопрос решён. Жду тебя», — эти слова из сообщения Давида крутятся в голове спасительной мантрой. Ради этого можно вытерпеть еще один вечер. Ради бабушки.

Я достаю из принесенного пакета чехол с платьем. Скидываю джинсы и пропахшую краской водолазку, оставив их лежать прямо на коробках с бумагой. Завтра заберу. Осторожно, чтобы не помять, влезаю в красный шелк. Застегиваю молнию, и ткань привычно, как вторая кожа, обхватывает фигуру. Достаю лаковые лодочки. Быстро прохожусь тушью по ресницам, втираю в губы остатки блеска и кисло улыбаюсь своему отражению.

Накидываю поверх этой роскоши свой старый, бесформенный пуховик — контраст такой, что хочется нервно рассмеяться. Беру в руки бабушкин жемчужный клатч, в который переложила телефон, и выхожу через черный ход.

До университета идти всего минут десять. На улице промозгло, но я решаю пойти пешком. Праздник уже наверняка начался, но я успею.

«Слава богу, Лора не пошла», — думаю я, кутаясь в пуховик от колючего ветра. Подруга наотрез отказалась соваться в этот серпентарий, заявив, что на таких пафосных тусовках чувствует себя некомфортно. Если бы не уговор с Монаховым, моей ноги бы там тоже не было.

Университет встречает меня ослепительным светом. Главный вход не узнать: красная дорожка, вспышки, музыка, которая бьет по ушам еще с улицы. Внутри всё утопает в золоте софитов и дорогих цветочных композициях.

Я сдаю пуховик в гардероб. Ловлю на себе несколько оценивающих взглядов, быстро поправляю волосы, рассыпавшиеся по плечам, и делаю глубокий вдох. Выходим на сцену.

Огромный зал гудит. Десятки людей в смокингах и вечерних платьях, звон бокалов с шампанским, смех. Я чувствую себя здесь абсолютно чужой, инородным пятном.

Мой взгляд невольно цепляется за сцену. Там, у самого края, стоит Кристина Волконская. На ней тоже красное платье — вызывающе узкое. Она пританцовывает в такт играющему джазу, а в руках крутит микрофон. Что она там забыла?

Я пробираюсь сквозь толпу, озираясь по сторонам в поисках широких плеч и темных глаз Монахова.

— Оп-па, какие ножки! — раздается над самым ухом пьяный мужской голос.

Кто-то из мажоров присвистывает, а чья-то наглая, влажная ладонь бесцеремонно ложится мне на ягодицу.

— Руки убрал! — яростно шиплю я, резко оборачиваясь и отталкивая придурка с бокалом. Он только гогочет в ответ.

Я ускоряю шаг, пробиваясь ближе к центру зала, к импровизированному танцполу. И вдруг замираю, словно наткнувшись на невидимую стену.

Давид.

Он там. В безупречном черном смокинге, с идеальной укладкой. Но он не один.

Его рука лежит на талии высокой девушки в дизайнерском платье. Они танцуют. Медленно, плавно, слишком близко друг к другу. Девушка что-то говорит ему, а он наклоняет голову, слушая.

В груди что-то с треском обрывается. Острый, болезненный укол режет прямо по рёбрам. Это… это его новая девушка? Очередная пассия из его элитного круга? А как же я? А как же его сообщение? Как же наш уговор про сегодняшний вечер?

Я делаю несколько неуверенных шагов ближе к танцполу, пытаясь разглядеть его лицо. Пытаясь найти хоть какое-то объяснение.

Музыка внезапно стихает.

— Дамы и господа! — бодрый голос ведущего разносится по залу, отражаясь от высоких потолков. — А сейчас я хочу передать слово нашей гордости, победительнице этого года, получившей главный архитектурный грант — Кристине Волконской!

Зал взрывается аплодисментами. Давид прекращает танец. На моих глазах он вежливо берет эту высокую девицу за руку и отводит в сторону, освобождая центр.

Он даже не ищет меня взглядом.

— Кажется, не нужна ты больше Монахову, куколка, — раздается справа ядовитый, насмешливый голос.

Ко мне вразвалку подходит Артём — лучший друг Давида. В его глазах плещется откровенная насмешка. Он скользит сальным взглядом по моему платью.

— Игрушка сломалась, бывает, — хмыкает он. — Но, если хочешь, я могу тебя утешить. Отжарю так, что забудешь про своего Давида, а?

Он мерзко ржет, пытаясь приобнять меня за плечи.

— Пошел вон! — я с силой толкаю его в грудь, отступая на шаг.

Внутри всё стягивает ледяным панцирем. Мне становится так больно и так невыносимо горько, что к горлу подступает тошнота. Неужели всё это было ложью? Неужели Давид просто играл со мной? Его слова в такси, его обещания про грант, про то, что он всё решит… Никакого гранта не будет? Я для него — просто мышка, над которой так весело было издеваться. А теперь спектакль окончен.

— Подойди к нам, сын. Познакомься с Евой.

Голос отца звучит как приговор, не терпящий возражений. Я делаю глубокий вдох, натягиваю на лицо дежурную, ледяную маску вежливости и подхожу к их небольшой компании. Внутри всё скручивается в тугой узел от глухого бешенства.

— Давид, — грузный Волков протягивает мне потную ладонь. — Наслышан о твоих успехах. Моя Ева всё уши мне прожужжала, как хочет с тобой познакомиться.

Я перевожу взгляд на Еву. Вблизи она выглядит еще более искусственной. Губы блестят от липкого блеска, на шее — бриллианты, которые стоят больше, чем всё здание этого университета, а во взгляде — абсолютная, звенящая пустота.