Я цинично усмехаюсь. Аж грудину ломит от удовольствия. Обожаю, когда сопротивляются.

— Как тебя зовут, катастрофа?

Она моргает, сбитая с толку резкой сменой темы.

— Вера.

— Так вот, Вера, — я наклоняюсь к самому её лицу. От неё пахнет чем-то нежным, простым. — У меня есть предложение получше. Я молчу про твой хакерский взлом. Более того, я лично прослежу, чтобы Волконскую стерли в порошок, а грант вернули тебе.

Её глаза сужаются.

— А взамен?

— Взамен завтра вечером ты надеваешь приличное платье и едешь со мной на семейный ужин. Играть мою любимую, потрясающую девушку перед моим отцом-диктатором. Соглашайся, и мы в расчете.

Вера открывает рот, чтобы послать меня ко всем чертям, но в этот момент с первого этажа доносится громкое цоканье каблуков.

— Дави-и-ид! Малыш, ты где? — капризный голос Кристины раздается уже на лестнице.

Глаза Веры округляются от паники. Она понимает: если хозяйка зайдет сюда сейчас — это конец. Никакого гранта. Полиция. Позор.

Утро встречает меня запахом корвалола и подгоревшей овсянки.

Я затягиваю пояс старого халата и выхожу на кухню. Зоя Ивановна сидит за столом, медленно перебирая какие-то квитанции.

— Доброе утро, Ба. Как ты себя чувствуешь? — я наливаю чай, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Да неплохо, внуча, всё хорошо, — она тепло улыбается, откладывая бумажки. — А что мне надо? Таблетки еще есть, ты у меня умница, радуешь глаз. Как там грант-то твой? Могу гордиться своей внучкой?

У меня внутри всё сжимается в ледяной ком.

— Ой, бабуль, еще нет результатов, — вру я, не моргнув глазом, и отворачиваюсь к раковине, чтобы она не увидела моего лица. — Комиссия задерживает решение.

— Ну ничего, подождем. Твой проект самый лучший, я уверена.

Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на нее. Бабушка бодрится, но я замечаю то, о чём она молчит: её дыхание сегодня слишком поверхностное, а носогубный треугольник едва заметно отливает синевой. Сердце опять дало сбой. Мои ногти впиваются в ладони так, что остаются полумесяцы. Я промолчу. Сейчас не время для паники.

Спустя полчаса я натягиваю свое безразмерное пальто, заматываюсь в дурацкий шарф и перехватываю тубус. Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Лоры:

«Верка, ты сегодня снова в "Формате" после пар? Давай забей хоть на день, погнали в кафешку, поболтаем! У меня столько новостей!»

Я криво усмехаюсь. Какие к черту кафешки? Если бы Лора знала, с кем я сегодня «болтаю» вечером, она бы поперхнулась своим латте. Семейный ужин у Монаховых. Зачем я только согласилась на этот бред?

Я толкаю тяжелую подъездную дверь и выхожу на улицу. Осенний ветер тут же забирается под пальто.

И тут я замираю.

Прямо поперек тротуара, перегородив выезд со двора, припаркован знакомый чёрный матовый «Порше». Тонированное стекло плавно ползёт вниз.

— Мышка, я так и знал, что ты опять напялишь своё уродливое пальто, — лениво тянет Монахов, не снимая солнцезащитных очков. — Прыгай в машину.

— Куда? — я хмурюсь, плотнее прижимая к себе тубус. — Мне на пары надо.

— Пары подождут. Поедем купим тебе нормальное, красивое платье. Так уж и быть, после ужина я его тебе подарю, если всё гладко пройдет, — он кивает на пассажирское сиденье. — Прыгай, замёрзнешь. У нас с тобой уговор. Я найду компромат на Кристину. А ты сегодня играешь мою девушку.

Я закатываю глаза, но холодный ветер отрезвляет. Делать нечего. Дёргаю ручку и падаю на мягкую кожу сиденья.

В салоне тепло и пахнет так... что хочется закрыть глаза. Дорогая кожа, легкие нотки табака и терпкий, древесный мужской парфюм Давида. На фоне этого великолепия мои дешевые духи из масс-маркета за триста рублей кажутся вонючим освежителем воздуха. Мне становится физически некомфортно. Я вжимаюсь в дверь, стараясь занимать как можно меньше места.

Мотор не заводится.

Я сижу прямо, уставившись на залитое серым светом лобовое стекло, но каждой нервной клеткой чувствую — он смотрит.

Тишина растягивается, становится густой, почти осязаемой. Я не выдерживаю и резко поворачиваю голову.

Давид сидит вполоборота, небрежно закинув руку на руль. На нем черная водолазка, обтягивающая широкие плечи, и темное пальто. И он открыто, не таясь, изучает меня в профиль. В его темных глазах нет ни насмешки, ни высокомерия — только тяжелый, сканирующий интерес. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, опускается к дурацкому объемному шарфу и растянутому пальто.

От этого откровенного, раздевающего внимания вдоль позвоночника прокатывается горячая волна.

— Долго будешь пялиться? — мой голос звучит тише, чем я планировала. И предательски хрипло.

— Пытаюсь понять, — он чуть склоняет голову набок, его голос низким бархатом вибрирует в тесном пространстве машины. — Какая ты на самом деле, мышка. Позавчера в туалете ты готова была перегрызть глотку Кристине. А сейчас вжалась в сиденье так, будто боишься испачкать мне салон.

Я нервно сглатываю. Щёки вспыхивают, но я упрямо вздёргиваю подбородок, встречая его взгляд.

— Я не боюсь. Мне просто некомфортно. Это не мой мир, Монахов.

Давид медленно усмехается. Уголок его губ ползет вверх, и в глазах вспыхивает искра. Он плавно отворачивается, нажимает кнопку зажигания, и мотор отзывается мощным рыком. Мы плавно выкатываемся из моего убогого двора на проспект.

— Расслабься, — бросает он, глядя на дорогу. — Никто не заставляет тебя этот мир любить. Тебе нужно просто сыграть роль.

Я крепче прижимаю к себе тубус.

— И что конкретно я должна делать сегодня? И вообще, зачем тебе весь этот цирк? Разве мажоры вроде тебя не могут просто послать родителей к черту?

Давид тормозит на светофоре. Поворачивает голову, и наши взгляды снова скрещиваются. Внутри машины словно искрит оголенный провод.

— Мой отец — диктатор, Вера, — ровным, почти ледяным тоном произносит он. — Он помешан на бизнесе и хочет слияния с холдингом Волкова. И чтобы закрепить сделку железобетонно, заставляет меня жениться на дочери партнёра — Еве.

Бархатная шторка примерочной резко откидывается в сторону, и стук тонкой шпильки бьет по моим натянутым нервам. Я поднимаю голову от экрана телефона и… зависаю.

Блядь.

Палец так и остается висеть над экраном, а телефон сам собой опускается на колени. Воздух в лёгких внезапно заканчивается.

Мой взгляд против воли медленно, мучительно долго ползёт снизу вверх. От этих чёртовых лаковых туфель по бесконечно длинным, стройным ногам. Выше, к крутому, аппетитному изгибу бёдер, которые красный шёлк обтягивает так, что хочется немедленно сжать их ладонями. Дальше — осиная талия. И, сука, красивая грудь. Аккуратная, упругая двоечка, которая сейчас вздымается от её частого, сбитого дыхания. Тонкие ключицы, хрупкие плечи, которые так и просят мужских рук…

И, наконец, лицо.

Щёчки, словно нежный персик, залиты лёгким, волнующим румянцем. А глаза… эти огромные, прозрачно-синие омуты смотрят на меня с вызовом, но я вижу в них тщательно скрываемую панику.

Она настоящая красавица. Без всякого тюнинга, пластики и тонны штукатурки. Просто чистая, природная порода.

В идеальной тишине дорогого бутика я судорожно сглатываю, чувствуя, как пересыхает в горле.

Я медленно поднимаюсь с пуфика. Делаю шаг. Второй. Подхожу к ней вплотную. От неё пахнет чем-то свежим, неуловимо-сладким, и этот запах бьёт по мозгам почище крепкого виски.

Не сдержавшись, я кладу ладонь ей на талию и по-хозяйски притягиваю к себе.

— Эй! — тут же шипит Вера, дёрнувшись, и упирается холодными ладошками мне в грудь. — Руки убрал!

— Расслабься, мышка, — ухмыляюсь я, склоняясь почти к самым её губам. — Мы же репетируем. Ты сегодня моя девушка. Привыкай к тактильности.

Она закатывает свои невероятные глаза, но не отстраняется, обжигая мой подбородок своим дыханием.