Внутри вскипает глухая злость. Я терпеть не могу, когда за меня всё решают. Особенно — с кем мне ложиться в постель и просыпаться каждое утро. Мозг лихорадочно ищет выход. Любой повод послать этот брак к черту.

— Опоздал, отец.

Я откидываюсь на спинку стула, закидывая ногу на ногу и выдаю свою самую дерзкую, уверенную ухмылку.

— У меня уже есть девушка. И, представь себе, я её люблю. Так что отбой с твоей деревянной Евой.

В столовой повисает звенящая тишина. Рита перестает жевать жвачку, во все глаза глядя на меня. Мама замирает с лопаткой над сковородой.

А отец… Отец вдруг начинает смеяться.

Это не веселый смех. Это низкий, рокочущий звук, полный абсолютного, чистого презрения. Он смеется так, словно я только что рассказал ему самый тупой анекдот в мире.

— Любовь? — он вытирает невидимую слезу в уголке глаза. — Ты хоть знаешь, как это слово пишется, Ромео? Кто она? Очередная губастая кукла из клуба? Модель из Инстаграма, которая не знает таблицу умножения, зато знает, как широко раздвигать ноги?

— Нет, — я стискиваю зубы, чувствуя, как сам загоняю себя в угол, но отступать уже поздно. — Она… она с моего потока. Будущий архитектор. Умная, серьезная девушка. Не то что ваши светские пустышки с накачанными задницами. Она сама пробивает себе дорогу.

Отец прищуривается. Веселье мгновенно исчезает с его лица, сменяясь хищным интересом. Он чует блеф. Мой старик всегда чует блеф.

— Вот как? Умная? Архитектор? — он медленно кивает. — Отлично. Послезавтра вечером у нас семейный ужин. Приводи свою ненаглядную. Познакомимся.

Он наклоняется вперед, опираясь мощными руками о стол:

Ветер пронизывает до костей, пока я бреду к главному входу. В голове крутятся схемы, чертежи и одна-единственная мысль: только бы дали грант. Только бы вырваться из этой нищеты и оплатить бабушке операцию.

Визг тормозов бьет по ушам так резко, что я едва не роняю тубус в грязную лужу.

Черный матовый «Порше» останавливается в миллиметре от моих коленей. Сердце делает дикий кульбит и застревает где-то в горле. Я замираю, как тупая овечка перед бойней.

Тонированное стекло плавно ползет вниз, и на меня обрушивается рык:

— Куда прешь, бессмертная?!

Давид Монахов.

Ну, конечно. Кто еще мог чуть не размазать меня по асфальту прямо на парковке универа? Наследник строительной империи, местный царек и просто эталонный мудак.

Он сидит за рулем, вальяжно откинувшись на кожаное сиденье. Темные волосы небрежно растрепаны, на острых скулах играет желвак. Взгляд такой, словно я — налипшая на его дорогущую шину жвачка. Красивый до одури, наглый ублюдок, который привык, что мир раздвигает перед ним ноги по щелчку пальцев.

Я глотаю ком в горле. Хочется плюнуть ему на капот, но вместо этого я крепче прижимаю к груди пластиковый тубус со своим проектом и, не сказав ни слова, быстро обхожу машину, сливаясь с толпой.

Бежать. Подальше от таких, как он.

Уже на крыльце меня перехватывает за локоть Лора.

— Боже, Верка! Ты совсем с катушек слетела — под колеса Монахову кидаться? — подруга округляет глаза, стряхивая снежную крупу с моего растянутого пальто.

— Он сам вылетел из-за поворота, — огрызаюсь я, пытаясь унять мерзкую дрожь в руках. — Урод с купленными правами.

— Зато какой урод... — мечтательно тянет Лора, провожая взглядом черную тачку. — Ты видела его бицепсы? А задницу?

— Лор, меня сейчас стошнит.

— Ой, да ну тебя, монашка! — она пихает меня в бок. — Ты лучше скажи, как настрой? После обеда вывесят списки по гранту!

Желудок сводит спазмом.

— Боюсь, Лор. До одури боюсь. Если я не получу эти полмиллиона, я не знаю, как мы с бабушкой вытянем.

На паре по сопромату я не могу сосредоточиться. Черчу какие-то бессмысленные линии в тетради. Звенит звонок, и я не успеваю даже собрать вещи, как над моей партой нависает облако тяжелых, приторно-сладких духов.

Кристина.

Губы накачаны так, что вот-вот лопнут, ресницы достают до бровей, а декольте блузки нарушает все мыслимые правила приличия.

— Приветик, сиротка, — тянет она, накручивая на палец осветленную прядь. — Агентство подтвердило твою кандидатуру. Завтра в шесть вечера жду в моем доме. Униформа — черный низ, белый верх. И ради бога, вымой голову. У меня будут приличные люди.

Мои ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно.

— Я буду вовремя, — ровным голосом отвечаю я.

Кристина победно ухмыляется и, цокая шпильками, выплывает из аудитории.

Лора, сидевшая рядом, с шумом выдыхает:

— Бляха-муха, Вера! Ты серьезно? Ты идешь к этой силиконовой швабре в прислуги на день рождения?

— Лор, мне нужны деньги. Любые.

— Но не к ней же! Там же соберется вся эта элита, все эти мажоры. Монахов этот твой любимый наверняка припрется. Они же тебя с дерьмом сожрут ради веселья! Это гадость!

— Замолчи, — резко обрываю я, закидывая тубус на плечо. — Мне плевать на них. У бабули пенсии едва на еду хватает. Я работаю в вонючей типографии, чтобы купить ей нормальные таблетки, и, если мне нужно будет таскать подносы с шампанским перед кучкой зажравшихся идиотов за тройной тариф — я буду это делать. Все, тема закрыта. Пошли смотреть списки.

В коридоре возле деканата не протолкнуться. Гул стоит такой, что закладывает уши. Студенты галдят, смеются, толкаются локтями, пытаясь пробиться к пробковой доске, на которой только что вывесили белый лист А4.

Всего один лист. Список победителей.

Мои ладони потные и ледяные одновременно. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.

— Давай, Верка, пошли! — Лора хватает меня за руку и тянет сквозь толпу, работая плечами как ледокол. — Расступитесь, архитектурная элита!

Каждый шаг дается с трудом. Ноги ватные. Я столько ночей не спала, столько раз переделывала этот проект. Полмиллиона рублей. Это бабушкина операция. Это её жизнь. Моя работа идеальна, комиссия на защите кивала и улыбалась...

Мы пробиваемся в первый ряд.

Я поднимаю глаза. Строчки прыгают, расплываясь перед глазами. Фокусируюсь.

«Грант первой степени на реализацию архитектурного проекта "Реновация..."»

Имя. Мне нужно имя.

«...присуждается студентке 3 курса: Кристине Волконской».

Время останавливается. Звуки исчезают, словно кто-то нажал на кнопку «Mute».

Волконская.

Кристина.

Она даже масштабную линейку в руках держать не умеет. Её предел — нарисовать ровный квадрат в тетради в клеточку.

Грудину сдавливает стальным обручем. Я делаю судорожный вдох, но воздух не поступает в легкие. Темнота начинает сгущаться по краям зрения.

— В-вера? — голос Лоры пробивается сквозь вату. — Вер, ты чего? Эй, посмотри на меня! Да они там все охренели! Да мы апелляцию подадим!

Меня начинает трясти. Крупной, жалкой дрожью. Слезы, горячие и злые, уже обжигают глаза. Нет. Не здесь. Только не при всех этих людях.

Я вырываю руку и, развернувшись, бросаюсь прочь.

— Вера! Стой! — кричит Лора, но я уже ничего не слышу.

Я несусь по коридору, сбивая кого-то плечом, чудом не роняя тубус. Желудок скручивает тошнотой. Врываюсь в женский туалет на этаже, не глядя на табличку, с размаху толкаю тяжелую дверь и влетаю внутрь.

— Твою мать... — вырывается у меня хриплый шепот.

Забываю о тошноте. Забываю, как дышать.

Прямо на мраморной столешнице между раковинами сидит Кристина. Её юбка задрана до неприличия высоко, оголяя бедра в сетчатых колготках. А между её коленей стоит он. Давид Монахов.

Его большие, жилистые руки собственнически сжимают её талию. Кристина виснет на его шее, как припадочная пиявка, и жадно целует, размазывая свою дорогую помаду.

Они отрываются друг от друга на звук ударившейся о стену двери.

Кристина тяжело дышит, её глаза блестят. Она поворачивает голову, и её лицо мгновенно кривится в презрительной усмешке.