Я вкладываю свои ледяные пальцы в его большую, горячую ладонь и выныриваю из теплого салона на улицу.

Давид тут же склоняется ко мне. Его губы оказываются в миллиметре от моего уха, обжигая кожу горячим дыханием и терпким запахом парфюма.

— Будь сегодня паинькой, мышка, — шепчет низким, бархатным голосом.

Я резко вздёргиваю подбородок, встречаясь с его потемневшим взглядом.

— Только если ты будешь вести себя как человек, а не как самовлюбленный придурок, Монахов.

Он тихо усмехается. Мы заходим в холл ресторана. Здесь пахнет живыми лилиями и большими деньгами. В гардеробе Давид встает позади меня, чтобы помочь раздеться. Он стягивает с моих плеч бесформенный пуховик и, отдав его гардеробщику, насмешливо хмыкает:

— Как будто из картофельного мешка достали бриллиант. Тебе не кажется, что этот пуховик пора сжечь?

— Не смей, — шиплю я, поправляя волосы. — Это моя любимая броня от таких, как ты.

— Броня снята, Вера. Выходим на сцену.

Я сглатываю подступивший к горлу ком. Сердце начинает колотиться где-то под рёбрами как сумасшедшее. Я замираю на долю секунды, вскидывая на него напряженный взгляд.

— Ты помнишь про наш уговор? — шепчу я, до побеления пальцев сжимая жемчужный клатч. — Мой грант, Давид. Я жду, что ты поможешь, как и обещал. Я здесь только ради этого.

Давид делает шаг ко мне и уверенно, по-хозяйски кладет широкую ладонь мне на талию.

— Не парься, мышка. Всё под контролем, — низко отзывается он, и его губы трогает самоуверенная ухмылка.

Жар его руки проникает прямо сквозь тонкий красный шелк, заставляя мышцы живота рефлекторно сжаться. Это прикосновение одновременно пугает и… даёт странную опору.

Мы входим в VIP-зал.

За круглым столом, заставленным хрусталём, сидит его семья. Монументальный, седовласый мужчина с жестким, пронзительным взглядом — Эдуард Монахов. Женщина с идеальной укладкой и лицом, не тронутым ни одной лишней эмоцией — его мать. И мелкая девчонка-подросток, Рита, которая тут же перестает жевать жвачку и во все глаза пялится на нас.

— Добрый вечер, — Давид слегка подталкивает меня вперед, не убирая руки с талии. — Мама, отец, Рита. Познакомьтесь. Это Вера. Моя девушка.

Мать вежливо улыбается. Рита оценивающе скользит взглядом по моему платью и задерживается на жемчужном клатче, недоуменно выгнув бровь. А вот отец… его взгляд прошивает меня насквозь, как рентген.

— Добрый вечер, Вера. Присаживайтесь, — рокочущим басом произносит Монахов-старший.

Мы садимся. Давид отодвигает для меня стул, садится рядом, так близко, что наши колени под столом почти соприкасаются. Официанты бесшумно разливают воду и подают меню в тяжёлых кожаных папках с золотым тиснением.

Я открываю его и внутри всё обрывается. Сплошные французские названия, трюфели, фуа-гра и цены, похожие на номера телефонов.

— Какое потрясающее платье, Вера, — вдруг мягко произносит мать Давида, изящно отпивая воду. — Этот оттенок красного удивительно подчеркивает ваши глаза. И такая элегантная, естественная укладка. Мой сын обычно… менее избирателен в своих спутницах.

— Мама. Давай без этого, — Давид трёт переносицу.

— Спасибо большое, — я вежливо улыбаюсь, чувствуя, как щёки обдаёт теплом. — Мне очень приятно.

— Знаете, Вера, это так символично, что вы тоже будущий архитектор, — продолжает женщина, с лёгкой конспиративной улыбкой глядя на меня. — Когда Давиду было пять, он решил сделать собственную «перепланировку» нашей гостиной и расписал дорогущие итальянские обои перманентным маркером. Заявил нам с отцом, что это его новый гениальный чертёж.

Рита прыскает со смеху, прикрываясь меню.

— Очень смешно, мам. Отличная история для знакомства, — ворчит Давид, но я вижу, как уголки его губ дёргаются в полуулыбке.

Подошедший официант прерывает наш светский диалог, деликатно интересуясь заказами.

Эдуард Викторович, даже не открывая свою папку, небрежно просит стейк прожарки медиум-рэйр. Его жена останавливается на запеченном сибасе со спаржей, а Рита выбирает пасту с морепродуктами.

— Вы прекрасно понимаете, что такие браки не заключаются по большой и чистой любви. Какая от вас выгода?

Слова отца падают на стол тяжёлыми бетонными блоками.

Я привык к его цинизму. Я знаю, что для него весь мир — это корпорация, где люди делятся на активы и пассивы. Но именно сейчас, когда его тяжёлый, давящий взгляд пригвождает к стулу эту хрупкую девчонку в красном платье, меня вдруг прошибает странная, глухая злость.

Какого черта он с ней так разговаривает? Она не одна из тех пластиковых кукол, которых интересует только лимит на моей кредитке. Она настоящая. Она выживает сама, бьётся за свою семью, пока мы тут рассуждаем о слиянии капиталов. И мне вдруг до одури, до скрежета в зубах становится за неё обидно.

Я поворачиваю голову к Вере.

Её маска хладнокровия дает трещину. Густые, длинные ресницы испуганно трепещут, приоткрытый ротик судорожно хватает воздух, словно ей нечем дышать, а на нежных, бледных щеках проступает яркий, панический румянец. Она дрожит. Едва заметно, но я сижу так близко, что чувствую эту тонкую вибрацию всем телом.

Моя рука сама тянется к ней. Накрываю её ледяные, напряженные пальцы своей ладонью, властно, но осторожно раздвигаю их и крепко сплетаю со своими, дав точку опоры.

Подаюсь вперед, сокращая, между нами, расстояние до минимума. Запах её кожи — чистый, сладковатый, без примеси тяжелых духов — бьет по моим рецепторам. Я касаюсь губами её пылающей щеки.

Твою мать… Какая она.

Кожа бархатная, тёплая, невероятно нежная. Так и хочется провести по ней языком, чтобы попробовать на вкус. Я отрываюсь от её щеки и краем глаза замечаю, как Вера судорожно сглатывает. А по её тонкой шее мгновенно, прямо под красный шелк, разбегается дорожка мурашек.

Я подавляю хищную ухмылку. Понравилось… чертовка.

— Тише, милая, не переживай, — шепчу я, а затем поворачиваюсь к отцу, встречая его ледяной взгляд своим, не менее жёстким.

— Она не бизнес-проект, отец, чтобы приносить тебе выгоду. Вера — девушка, которую я люблю. И если тебе нужен гендиректор, который будет оценивать свою жену как активы на бирже, то ты ошибся сыном. Моя семья будет строиться не на слиянии капиталов.

За столом повисает звенящая тишина. Эдуард Викторович щурится, оценивая мой выпад.

Напряжение разряжают официанты, которые бесшумно, как тени, начинают выносить горячее. Аромат трюфельного масла, прожаренной телятины и ягодного соуса заполняет пространство над столом. Мы приступаем к еде.

Но мой старик не был бы собой, если бы так просто отступил. Он отрезает кусок стейка, методично пережевывает и снова переводит взгляд на Веру.

— Хорошо. Оставим романтику юношам, — рокочет он. — Вы упомянули реновацию промышленных зон, Вера. Как будущий архитектор, как вы собираетесь решать проблему джентрификации? Вытеснение коренного, небогатого населения из-за роста цен на жилье в таких реконструированных районах неизбежно. Девелоперам и бизнесу это выгодно, а вот вашей «социальной» архитектуре — нет. Что скажете?

Я напрягаюсь. Это удар ниже пояса. Вопрос со звездочкой из реальной практики крупных застройщиков.

Но Вера… Вера меняет правила игры.

Она делает аккуратный глоток красного вина, ставит бокал на стол, и в её синих глазах вдруг вспыхивает такой яркий, профессиональный азарт, что я забываю, как дышать. Паника исчезает без следа.

— Ошибаетесь, Эдуард Викторович, — её голос звучит твёрдо и звонко. — Джентрификация — это не приговор, если закладывать квоты на социальное и арендное жилье еще на этапе проектирования кластера. Вспомните историю. Даже глобальная перепланировка Парижа бароном Османом в девятнадцатом веке столкнулась с этими проблемами, но именно грамотное зонирование спасло город от социального коллапса. Или британский опыт трансформации лондонских доков...

Она говорит спокойно, уверенно, жонглируя архитектурными терминами, экономическими выкладками и историческими фактами так легко, словно всю жизнь выступала на советах директоров.