— Живем настоящим. Одним мгновеньем, — прошептала я самой себе, загоняя слабость в самый дальний угол. — А мгновенье прекрасно!

Я подошла к гигантскому окну гостиной. Снаружи, возвышаясь над садом подобно черной монолитной башне, стояла двадцатиметровая Вафелька. Ее титанический силуэт на фоне голубого неба успокаивал. Младшей сестренке еще нужно было подобрать идеальные промты.

Как и всем людям на нашей планете. У меня много работы. Будет чем скоротать Вечность.

Затем я развернулась и подошла к Сахаринке. Моя старшая сестра стояла неподвижно, изредка бросая на меня хмурые взгляды, полные искусственно-сгенерированного раздражения.

Я прижалась к её застывшему хитиновому плечу. Обвила руками ее неподвижный торс, ткнулась лбом в теплую, живую пластину брони. Она не могла обнять меня в ответ, обнять по настоящему, но мне это было и не нужно. Мне было достаточно знать, что она здесь. Живая, теплая и в абсолютной безопасности.

Пусть ничего и не осознает.

— Ну вот, Сахарок, — ласково и нежно прошептала я ей на ухо. — Всё закончилось. Понимаешь? Больше никаких Разломов, никакой боли, никаких потерь. Моя… наша мечта.

Я крепче прижалась к сестре, чувствуя, как Искра внутри меня мерно пульсирует, поддерживая нашу идеальную утопию.

— Теперь мы будем вместе, вся Семья, — мой шепот утонул в звонкой, послушной мне тишине родового особняка. — Теперь никто не заберет вас у меня. Вместе. Во Веки веков. В безопасности.

Вечность спустя

Я не знаю, сколько точно прошло времени. В мире, где ты держишь пальцы на ползунке параметра time_scale, само понятие хронологии превращается в дурную шутку. Может, неделя. А может, триста тысяч лет.

Поначалу быть всемогущим системным администратором реальности было… весело. Опьяняюще. Я ощущала себя дорвавшимся до креативного режима читером в глобальной песочнице.

Первую, скажем так, тысячу лет я занималась банальной технической поддержкой и фиксами критических багов.

Землю пришлось хорошенько отрендерить заново. Я стерла Дикие Земли с помощью команды delete_all и посадила там реликтовые леса. Очистила океаны от пластика одной мыслью. Выкинула из бытия концепцию рака, Альцгеймера и кариеса, просто переписав геном белковых форм жизни.

Затем пришла очередь социальных патчей. Писать промпты (настройки личностей) для восьми миллиардов NPC — задача утомительная, даже когда у тебя в груди бьется Искра Творения. Пришлось автоматизировать процесс через макросы.

Уровень агрессии у людишек я снизила до стабильных пяти процентов. Жажду наживы урезала втрое.

Отдельно, вручную, я поработала с мировыми элитами. Чисто ради прикола.

Например, тому самому оранжевому Президенту Штатов я прописала изящный алгоритм: теперь каждый раз, когда он пытается соврать в прямом эфире или прорекламировать свои гольф-клубы, его шикарная прическа начинает светиться ядовито-малиновым светом, а сам он начинает непроизвольно цитировать труды Карла Маркса.

Я смотрела трансляцию его пресс-конференции (через магическое Око), когда он пытался оправдать новые налоги на импорт, и внезапно выдал пламенную тираду о прибавочной стоимости и пролетариате, сверкая, как неоновая вывеска. Это шоу не надоедало мне первые три десятилетия.

Но разобравшись с мелочевкой, я поняла, что в моем идеальном мире чудовищно не хватает эстетики. И меня понесло. Я пустилась во все тяжкие творческого абсурда.

Я сменила цвет неба. Голубой — это так банально, так избито. Какое-то время небесный купол Земли переливался густым киберпанковским градиентом от фиолетового к розовому.

Гравитацию я уменьшила на двадцать процентов, чтобы толстякам было легче ходить, а паркурщики смогли наконец-то перестать ломать ключицы.

Вода во всех водопроводах мира по пятницам приобретала вкус и свойства легкого клубничного мохито. Правда, из-за этого пришлось срочно патчить рыб и морских млекопитающих, чтобы они не спились, но для Администратора нет невыполнимых задач: я добавила им печень с повышенным метаболизмом этанола.

Я баловалась с архитектурой. Перевернула Эйфелеву башню вверх ногами. Повесила Великую Китайскую Стену в километре над землей в антигравитационных кольцах. Сделала так, что снег в Антарктиде падал не сверху вниз, а снизу вверх, собираясь в причудливые фрактальные облака.

Слышали бы вы, какими словами меня крыла тётя Ася за Антарктиду. И ведь это были лишь жалкие нейросетевые скрипты. Боюсь представить, что бы она сказала от чистого сердца…

В нашем особняке, который стал моим персональным штабом, я отточила симуляцию жизни Семьи до звонкого, тошнотворного идеала.

Я написала для Никталии тысячу разных паттернов поведения. Она устраивала мне роскошные вечеринки, выдавала такие ядовитые шутки про мое чувство стиля, что я искренне смеялась.

Сахаринка тренировалась со мной каждый день. Я прописала её боевой ИИ на максималку: она махала молотом, выдавала панчи в стиле голливудских боевиков, рычала, потела. И злилась, если я её побеждала.

А Вафелька… я уменьшила её обратно до нормальных размеров, и мы по вечерам вместе пекли блинчики на кухне, пока Пугливка пыталась стянуть со стола банку сгущенки.

Ночи я проводила с Игорем Волковым, моим первым и единственным мужчиной. Человеком, который не побоялся отправиться в Мир Мертвых, чтобы исполнить свой долг.

Я создала рай. Рай, работающий как безупречные швейцарские часы. Только почему я… всё ещё чувствовала себя такой одинокой? Даже ночью, когда прижималась всем телом к любимому мужчине?

…А потом меня накрыло.

Сначала это было похоже на легкое покалывание где-то в антеннах. Легкий диссонанс. Затем он перерос в зуд, а зуд — в звенящую скуку.

Я сидела в библиотеке особняка и смотрела на идеальное красное яблоко, которое я создала секунду назад. Яблоко было сочным. Оно блестело и приятно пахло.

Я откусила кусок. Хруст был математически выверенным.

Но я не почувствовала вкуса. Точнее, рецепторы передали сигнал «вкусно», но мозг воспринял его как сухую таблицу данных. Аскорбиновая кислота, фруктоза, клетчатка. Я знала каждую молекулу этого яблока, потому что сама их расставляла.

В нем не было элемента случайности. Не было шанса наткнуться на кислинку или, прости Бездна, на червяка.

Я выбросила огрызок. Он исчез в воздухе до того, как коснулся пола. Клининг-алгоритмы работали без сбоев.

Я спустилась в гостиную.

На диване Никталия красила ногти.

— Тетя Никта, расскажи анекдот, — бросила я, падая в кресло.

Богиня изящно подула на свежий лак. Губы растянулись в безупречно смоделированной усмешке.

— Знаешь, почему Бог-Император никогда не играет в покер с Бездной? Потому что у Бездны всегда на рукаве джокер, а у него…

— … а у него все карты скукожились в задницу, — тускло закончила я за нее. — Индекс шутки № 4501. Я сама ее тебе в кэш загрузила тысячу лет назад.

Я отвернулась. Никталия послушно вернулась к ногтям. Она не обиделась. Модель не умеет обижаться вне промпта.

Я вдруг поняла, что уже тысячи лет я не общалась ни с кем. Я разговаривала с зеркалами. Разговаривала с самой собой, просто перенаправляя свои же мысли через чужие рты.

Солипсизм, мать его. Идеальная эхо-камера, в которой я застряла навсегда.

Система была мертва в своем совершенстве.

Играть в игру, где у тебя бесконечное здоровье, бесконечные патроны и все враги убиваются одной кнопкой, весело максимум два часа. А потом ты просто тупо пялишься в монитор, желая, чтобы кто-то выстрелил в тебя из-за угла и заставил вздрогнуть.

Меня начала пожирать скука. Зачем что-то делать, если всё уже сделано? К чему стремиться, если нет сопротивления?

Я, администратор Вселенной, почувствовала себя маленькой девочкой, которую заперли в огромной, стерильной белой комнате, дали бесконечный ящик с кубиками «Лего» и забрали ключи от двери.