— Не проверял. Один раз всего и было. Ну, полтора.

— Полтора? — вскинулся Ольвен.

— Ночью пробовал по чуть-чуть, в дозоре, — вот тут пришлось дать кусочек правды, отрезав от нее все лишнее. — В «Чутье» лил, аккуратно. Дальность выросла. Голова потом болела.

— Самоучка, — желчно резюмировал Ольвен. — Прелестно. Еще один. Знаете, ваша милость, сколько таких самородков я вскрывал за свою практику? Дюжины. Все как один — уверенные, что уж им-то повезет. Навык, черпающий сверх меры, выжигает проводящие структуры носителя. Это не гипотеза, это аксиома. Полгода, год при разумном использовании…

— При разумном — дольше, — ровно возразила магичка. — Если структура успевает перестраиваться. Веланская школа фиксировала случаи полной адаптации, мэтр, вы сами рецензировали ту работу.

— Велfнская школа фиксировала также случаи, когда носитель за одну ночь превращался в мешок с ледяным студнем, — огрызнулся Ольвен. — Паразитарная теория, между прочим, объясняет и то и другое куда изящнее.

— Обе ваши теории, — не выдержал Кранин, — с равным успехом объясняют все, что угодно, именно потому, что не объясняют ничего. Теория ран хотя бы…

— К делу, — сказал барон, и три светила магической науки заткнулись с изумительной синхронностью. Барон снова посмотрел на меня.

— Мне нужно знать, чего стоит твой фокус — не по рассказам, а на глаз. — Он выпрямился. — Покажешь. Сегодня, на закате, у навеса мэтров. Мэтресса подготовит замеры.

— Ваша милость, — магичка почти светилась, — мне понадобится час на разметку и манекен. И… я бы просила разрешения на прямой замер.

— Разрешаю. — Барон уже отворачивался к карте, теряя ко мне интерес — до заката. — Все. Ступай.

Час до заката я провел продуктивно: сидел у палатки, точил наконечник, который в точке не нуждался, и уговаривал себя, что все нормально. Сайх подошел, присел рядом, помолчал.

— На треть, — сказал он. — Как с латником. Понял?

— Понял.

— Барону понравится и треть. — Он поднялся. — Твоя забота — не сдохнуть на ровном месте. У меня в десятке и так недокомплект.

Трогательная забота о личном составе. Я почти умилился.

Закат в этот вечер выдался — по заказу. Солнце село на дальние холмы и медленно расплющивалось о них, заливая Лагерь густым, тревожным багрецом, и все вокруг — палатки, лица, сталь — приобрело тот самый уместный колер, который этот мир так уважал. Кто-то там, наверху, по-прежнему не изменял своему чувству юмора.

Полигон устроили на утоптанном пятачке сразу за навесом мэтров. Вот это соседство мне активно не понравилось с первого взгляда, только моего мнения никто не спрашивал. Слева, в десятке шагов, — длинные столы с образцами, склянками, восковыми табличками и нашим кирпичом-накопителем, который лежал на подставке из серых пластин, тускло отсвечивая зеленью рун. За столами — ларь с ядрами, над которым как раз колдовал казначей, сверяя что-то в своей книге. Прямо по курсу, шагах в пятнадцать, смонтировали манекен — лиственничную колода в человеческий рост, на которую накрутили пластины нами же добытого латника.

Барон стоял у столов. И — сердце у меня сделало лишний удар — держал в руках ядро Пастыря. Казначей, видимо, только что извлек его из ларя по высочайшему требованию: барон поворачивал темно-багровый камень в пальцах, разглядывая на просвет закатного солнца. Ольвен рядом что-то желчно комментировал, тыча в прожилки сухим пальцем. Фон Аренн — в двух шагах, руки за спиной. Кранин разместился чуть поодаль, с видом человека, который здесь исключительно из вежливости, и вообще все это уже видел.

— Встань сюда. — Волшебница указала мне нужную точку. — Расслабься. Копье держи, как привык в бою. — Она обошла меня, как скульптор заготовку, и остановилась за спиной. — Теперь слушай внимательно. Я проведу замер потока изнутри, в момент активации. Для этого понадобится вот это. — Перед моим носом на секунду возник костяной стилус, тонкий и желтоватый, с вырезанной по всей длине рунной вязью. — Я приложу его между лопаток. Ты почувствуешь… скажем так, сквозняк. Это нормально. Не дергайся, не прерывай навык, работай как работал. Это не больно… почти.

— Обнадеживает.

— Я стараюсь.

— Готовы? — Барон опустил ядро, не выпуская его из руки, и повернулся к нам. — Начинай.

Я выдохнул, поднял копье и потянулся к паутине.

Холод отозвался сразу — здесь, в трех лигах от раны, его было хоть залейся. И в этот момент между лопаток кольнуло.

Сквозняк — она сказала «сквозняк», и слово было даже правильное, только сквозняк этот дунул не по коже. Ой как не по коже…Он ощущался где-то внутри, и опять же — не в смысле в моем родном ливере. Стилус каким-то образом воткнулся в паутину. Так-то, не существующую в реальности, это ведь просто визуализация моего ощущения этой непонятной силы. Но он воткнулся куда-то в самую сердцевину, в средоточие этой виртуальной паутины…и я почувствовал, как мои аккуратные, тщательно выстроенные шлюзы просто смыло к херам.

Приток из ручья стал рекой, река — морем, море — всемирным потопом. Я еще успел подумать, спокойно так, — что дофига как-то, — и попытался прикрыть шлюз.

Шлюз не прикрылся.

Зато я услышал ритм. Ритм Разлома.

Только теперь он не был скрыт за лигами болот, не терялся на грани восприятия. Он был внутри меня. Бил в паутину, в кости, в зубы, накатывал и опадал, и с каждым накатом чужой поток вламывался в меня все шире, пока я с ледяной, кристальной ясностью не понял, откуда он бьет. Не с северо-востока. Из двух шагов слева. Ядро Пастыря в руке барона пульсировало — я чуял это так же ясно, как собственное сердце, — пульсировало в такт, наливаясь и оживая. Мертвый узел этой поганой грибницы. Который мы своими руками принесли в лагерь, который мы заботливо подзаряжали, убивая посланных на убой тварей. Который…

Рука — огромная, ледяная рука — легла поверх моих рук. Я почувствовал ее так же, как чувствовал когда-то собственный навык: будто кто-то невидимый кладет ладони поверх твоих и направляет. «Переполнение» вывернулось у меня из хватки, как угорь, поток взревел, наливаясь уже без всякой меры. Какая нахрен, треть. Какая, в жопу, половина…

Все, и даже больше влетело в «Исток».

Жабры — вот самое близкое сравнение, я уже говорил, и плевать, при чем здесь жабры, — жабры вывернулись наизнанку. Вдох стал выдохом. Весь этот потоп, вся река, которую башня гнала в меня — вся она получила направление. Наружу. В накопитель.

Руны из зеленых стали белыми, из белых — слепящими, воздух над глыбой задрожал и потек, — а поток все шел, потому что там, на том конце, качало сердце размером с башню. Руны почернели. По граням побежала изморозь. Изнутри камня донесся тонкий, высокий звук — так поет стекло за миг до того, как лопнуть.

И барон Грайвен, воин редкого грейда, зарубивший тварь третьего ранга, успел сделать единственное, что успел бы на его месте кто угодно. Ровным счетом нихрена.

Звука взрыва я не услышал. Он пришел потом, вместе со всем остальным, когда свет стал изнанкой света, а верх и низ поменялись пару раз местами и разошлись недовольные друг другом. Сквозь мутную пленку купола я видел, как навес складывается внутрь себя, как столы, склянки, восковые таблички превращаются в горизонтальный град, как ларь — окованный, вросший в землю ларь — подпрыгивает, лопаясь по швам, и из него встает гроздь маленьких черных солнц: ядра, вся наша ледяная добыча, все аккуратно взвешенное и записанное в книгу, высвобождали запасенное разом, цепочкой, одно от другого.