На коротком привале — Сайх расщедрился на четверть часа в тени трех кривых сосен — я дожевывал последний сухарь и производил в голове опись. Привычка такая,недавно завелась, успокаивает. Итого по описи: ядро Пастыря, штука, стоимость — страшно подумать. Ядра латников, две штуки, от трех серебряных каждое, а эти покрупнее обычных, так что бери выше. Ядра бесов полноценных — дюжины полторы. Мелочь бесенячья и топляки — россыпью, на пыль для накопителей, медяки, но много медяков. Образцы для магов: слизь с вешки, лоскут кожи-парусины, соскобы. Черное железо — центнера полтора на круг. Кирпич-накопитель, заряженный, одна штука, бесценный. Разведданные о плацдарме — вообще сложно оценивать в деньгах. И десять живых человек из одиннадцати вышедших…будем реалиста ми, отличный результат.

— Нога как? — спросил я у Ржавы, просто чтобы не молчать.

— Как нога, — отрезала она. Потом, помолчав, добавила: — Швы держат. Твоя магичка нитки хорошие дала, с пропиткой. Не загноится.

— Она не моя.

— Ну да, — Ржава посмотрела на меня со своей злой ухмылочкой. — Конечно. Просто амулеты нам всем выдала одинаковые, а на тебя, когда вручала, смотрела как я на жареную курицу после недели на сухарях. К слову о наблюдательности, сенсор.

Крыть было нечем, и я не стал. Тем более что Чутье снова кольнуло — на этот раз всерьез.

Метка была одна, зато большая. Тяжелая, злая, с особо плотной мерзлостью, которую я уже выучил наизусть — латник. Второй ранг. И шел он — вот тут я даже усомнился в собственном навыке— один. Совсем один, без мелочи, без сопровождения, ровно по нашему следу, по прямой, сминая редкие кусты и деревца весёлым бульдозером.

— Латник, — сказал я. — Один. Идет по следу. Шагов семьсот, будет здесь через… — я прикинул, — минут пять.

— Один? — Сайх нахмурился. — Латники поодиночке не ходят. Никогда.

— Этот ходит, получается.

Секунду командир думал. Я почти слышал, как щелкают костяшки на его внутренних счетах: уйти — можно, скорость у нас с грузом так себе, но и латник далеко не самая шустрая тварь, оторвемся. Принять бой — риск, половина отряда покоцана…но ядро двойки — три серебряных минимум, а этот, судя по повадкам, дурной, а дурного бить легче…

— Встречаем, — решил он. — Место выбираем пока. Вон та старая гать, — он ткнул подбородком в полусгнивший настил через окно черной воды, шагов на сорок, — годится. Пусть лезет по жердочкам. Лейр, Гесс — вон на тот выворотень, бить в сочленения, как покажется. Гусь — приманка, встанешь у схода, повертишь своей оглоблей, отойдешь. Нож — сам разберёшься. Клык, Ржава — страховка по флангам, вдруг он таки не один. Ант… — Сайх посмотрел на меня, и в его глазах не было ни злости, ни сочувствия, одна голая практичность. — Помнишь, что я говорил про предел и тренировки?

— Помню.

— Считай, это тренировка. При мне. Колено, второе снизу, когда Нож его вскроет. На треть возможности, не больше.

Я кивнул. Внутренний хомяк, услышав про ядро двойки, уже потирал лапки, внутренний трус — а он у меня тоже имелся, и в отличие от хомяка был существом разумным — напоминал про то, как вчера чуть не разжился инсультом нахаляву.

Латник вышел на гать через шесть минут — могу работать еще и хронометром. Вышел и попер по настилу, продавливая гнилые жерди, тяжелый, черный, с крюком в лапах, — и тут стало окончательно ясно, что с ним не так. Он не смотрел по сторонам. Вообще. Латники — твари умные, осторожные, я насмотрелся: они щупают дорогу, водят башкой, держат крюк наизготовку. Этот шел, как трамвай по рельсам, глядя строго перед собой, и когда Гусь, изображая приманку, заорал и замахал протазаном, — латник его просто проигнорировал.

Дальше была работа. Некрасивая, зато эффективная. Первая стрела Лейра щелкнула по пластинам — латник не дрогнул. Вторая нашла щель у ключицы — не дрогнул тоже. У схода его встретил Гусь, принял крюк на древко протазана — древко жалобно затрещало, Гуся снесло на два шага, но он устоял, — и в этот момент из воздуха за спиной твари соткался Нож. Одно движение, короткий алый высверк — и латник ослеп на левую сторону и взревел, размашисто покрутившись. Нож уже стек в сторону, а в раскрывшийся сустав, во второе снизу колено, вошла стрела Лейра, расшатывая, раздирая сочленение. Тварь припала, повела крюком по широкой дуге, никого не достав, — и настала моя очередь.

Я шагнул с фланга, коротко отвёл древко, как учил Лысый, насрать ему на лысину и долгих лет жизни, довернул корпус — и потянул из паутины. Аккуратно. Отмеряя. Треть — это когда холод из ровной течения становится потоком, когда «Удар» перестает быть довеском и становится тараном, но руки еще твои и глаза еще на месте. Наконечник вошел точно в развороченное колено, в узел сочленения, — и прошел его насквозь, с сухим костяным треском, вместе с пластиной, вместе со всем. Латника сложило набок, крюк вспахал грязь, — а на тварь уже падали Клык с Ржавой, деловито всаживая железо в открывшиеся щели. Гусь добавил сверху протазаном, приговаривая что-то насчет своего арбалета и того, кто ему за него ответит.

Ядро порадовало, оказалось прям знатное, крупное, темно-багровые. С почти чёрными прожилками и от него тянуло так, что даже Клык, укладывая его в мешок, поморщился.

Гвоздь с интересом покосился на выпавший из лап твари крюк, но явно ещё помнил про технику безопасности обращения с оружием тварей.

А я смотрел на разделанную нами тушу и не мог отделаться от одной мысли. Он не защищался. Двойка, тварь, способная развалить не самого простого бойца сначала вдоль, потом поперек и ещё по диагонали, на сдачу… Так вот, эта тварь шла на подготовленную позицию, в лоб — и легла, разменяв себя на пару царапин с нашей стороны. Как расходник. Как та мясная затычка, которой был я сам в свой первый день на этом свете… на этом чужом свете. Кто-то там, за болотами, тратил тварей — не считая. И тратил их, судя по маршрутам, именно на нас.

Или даже именно на меня. Эту поправку я оставил при себе, вместе со всеми остальными умными мыслями.

Последняя встреча случилась уже на самой кромке болот, когда под ногами пошла нормальная, твердая, сухая земля, и до Лагеря оставалось часа полтора хода. Топляк. Один. Он стоял по колено в бочажине у самой тропы — просто стоял, серо-белесый, разбухший, с провалами вместо глаз, — и не двигался. Не нападал, не прятался, не жрал. Стоял и, готов поклясться, смотрел. Провалы были повернуты точно на нас… нет. Не на нас. Я прошел мимо в трех шагах, и провалы провернулись следом за мной, медленно, как стрелка компаса за магнитом. Чутье выдавало ровную, гладкую, отполированную неведомой силой метку.

Ржава убила его одним движением, походя, с гримасой брезгливости — так давят слизня на дорожке. Никто ничего не сказал. Все, такое впечатление, очень старались ничего не говорить.

Лагерь открылся с пологого холма ближе к закату — и открылся не таким, каким мы его оставили. Нет, палаточный поселок был на месте, навес с бочками и шлюхами тоже на месте, равно как торговые ряды и вонь, слышная даже отсюда. Но над всем этим прибавилось. Прибавилось шатров — больших, добротных, выстроенных правильным порядком в стороне от обшего бардака. У коновязей стояли кони — крупные, зубастые, явно не обозные клячи. А в окружении стали, блестевшей на солнце, над самым большим шатром, лениво шевелясь в вечернем воздухе, висел штандарт. Я его уже видел однажды — над колонной, входившей в Бочарное.