Я активировал «Удар». Энергия просела — и тут же восполнилась, мгновенно, я даже провала не почувствовал. Еще раз. Еще. Как будто черпаешь ведром из океана и удивляешься, чего это уровень воды не падает.

Бесконечный. У меня был чит на бесконечные патроны. Во всяком случае, здесь и сейчас, рядом с этой дырой — бесконечный. Так что поехали.

Я шагнул вперед, обратно в первую линию, и начал бить.

«Удар». Наконечник пробивает валик, тварь оседает. «Удар». Тесак отлетает вместе с лапой. «Удар». «Удар». «Удар». Я больше не экономил, не выбирал, не отмерял — я лил навык в каждый тычок, в каждый отвод, и копье из палки с железкой превратилось в то, чем оно, наверное, и должно быть в руках нормального бойца. Твари перед моим участком линии заканчивались быстрее, чем подходили. Холод тек через меня рекой — внутрь через паутину, наружу через острие, — и где-то на краю сознания я отметил, что это, кажется, приятно. Отметил — и испугался этой отметки больше, чем всех бесов разом. И забил. Потом. Все потом.

Мы держались. Врать не буду — не я один, и даже не я в основном. Свистели стрелы и болты, летели камни и взрывные зелья, звенела сталь копий и мечей. Сражались бойцы гарнизона, отбивались дозорные, рывок за рывком совершал поредевший конный отряд, даже остатки от свежих ополченцев еще кто-то оставался. Но и я, впервые за все это попаданство — выступал наравне, а местами и получше многих. Дорвался.

А потом из тумана вышли передовые бойцы третьей волны, под прикрытием схватки сократившие дистанцию и присоединившиеся к общему веселью. Я мог еще отмахиваться долго, несмотря на описание, энергия разлома явно работала не только на системные навыки, просто силы она тоже поддерживала, хотя и оставался вопрос побочек. И в этом то и был весь цимес.

Навык

Не обычный, на самой границе грейда, как «Чутье», под которое я с грехом пополам слепил легенду. А полноценный, прописанный в статусе черным по светящемуся — необычный. У ополченца. У класса, у которого потолок — «бить чуть сильнее» и «сдохнуть чуть позже». Второй непрофильный навык подряд, и на этот раз вообще черт знает по какому профилю. Я живо представил, как фон Аренн в очередной раз смотрит сквозь меня своим рентгеном, как читает эту строчку, как повисает пауза — уже не короткая и емкая, а длинная и очень, очень содержательная. «У Разломов всякое бывает» — прокатывает один раз. Ну, с натяжкой — полтора. Это уже «взять, изолировать, изучить». В лучшем случае — изучить. Про худшие я старался не думать, но они думались сами, услужливо подсовывая картинки с цепями, лабораторными столами и людьми в балахонах.

Нужно было что-то делать. Что-то умное, быстрое и желательно вчера.

А вокруг, между тем, гибли люди.

Левый фланг всадники заткнули — но именно что заткнули, как пробитую покрышку жвачкой. Я видел кусками, в разрывах общей свалки. Видел, как Хорек оказался прижат к опрокинутой повозке. Он работал копьем на удивление грамотно, крутился, тыкал, даже свалил двоих — а потом из-за повозки вышел латник. Хорек ткнул его в грудь — с тем же успехом можно тыкать вилкой в трамвай. Крюк описал короткую дугу, поддел дозорного под ребра и просто вздернул в воздух, как рыбак подсекает окуня. Хорек даже не закричал — не успел, наверное. Тварь стряхнула его с крюка небрежным движением, как стряхивают грязь с лопаты, и пошла дальше, не оглянувшись.

Баба-дозорная, с которой мы так и не пересеклись по службе — успела всадить латнику копье в сгиб ноги, в единственную щель между пластинами. Тварь припала на колено, заскрежетала — а на дозорную из-за ее спины хлынула мелочь. Она развернулась, срубила одного древком поперек морды, второго достала острием — я видел, честное слово, видел, как она улыбнулась, своей злой, выдубленной улыбкой. А потом ее накрыло. Просто накрыло серо-багровой волной, как накрывает прибой песочный замок, и на том месте, где она стояла, осталась только шевелящаяся куча тварей.

Я отвернулся. Не из отвращения или жалости — просто на меня самого шли двое.

Первого я принял по красоте, четко как учил Лысый, коротким тычком в голову. Бес осел, вроде дох. Второго Кривой встретил древком в момент прыжка, сбил наземь, и я добил тычком в глазную россыпь, уже привычно, уже не думая. Конвейер, а не бой. Мясокомбинат имени барона Грайвена.

— Штаны сухие⁈ — проорал Кривой мне в ухо, перекрывая лязг. Из брови у него продолжало сочиться, пол-лица было в бурой корке.

— За своими смотри! — проорал я в ответ.

А потом и центр начал складываться.

Это было похоже на то, как рвется старая ткань — сначала долго трещит по шву, натягивается, держится на честном слове и паре ниток, а потом раз — и все, и никакого шва нет. Латники — их в этой волне было штук шесть — сошлись клином на остатках вагенбурга, и повозки, наша главная фортификация, наша гордость, просто рассыпались. Одну тварь опрокинула вместе с двумя ополченцами, которые за ней прятались, и я слышал, как они кричали под ней. Недолго.

В пролом полезла мелочь, и туда же, навстречу, бросили последних, кто был — и среди них я увидел Бугра.

Вот уж не думал, что когда-нибудь буду смотреть на этого ушлепка с чем-то, кроме желания насрать ему на лицо. Но здоровяк, надо отдать должное, оказался в бою куда полезнее, чем в жизни. Он ворочал окованной дубиной, как мельница крыльями, и мелочь от него натурально отлетала — с хрустом и визгом, падая поломанными куклами. Он орал что-то матерное и даже почти веселое, вокруг него какое-то время держался пятачок, крошечный островок надежды. Рядом мелькала и рожа Безносого, зло и молча работающего копьем.

А потом на пятачок вышел латник со щитом.

Бугор встретил его дубиной. Удар, от которого гончая разлетелась бы кровавыми брызгами, каменный щит принял с глухим гулом, даже не дрогнув. Второй удар тварь просто поймала — перехватила дубину крюком, дернула, и Бугор, вся его гора мышц, полетел вперед. А щит пошел навстречу. Звук был такой, что я услышал его через весь этот ад — мокрый, тяжелый «шмяк». Безносый заорал, всадил копье латнику в смотровую щель, глубоко, по самую обмотку и умер следом, разваленный от плеча наискось. Копье так и осталось торчать. Тварь мотала башкой, скребла по древку крюком, пока ее не завалили уже втроем.

— Ко мне! Все ко мне, кольцо! — Райм уже не командовал, Райм хрипел, левая рука у него висела плетью, вывернутая в локте, но правая держала тесак, и держала крепко. — Кольцо на гребне! Держим, суки рваные, барон идет!

Барон идет. Ага. Дед Мороз тоже идет, каждый год идет, вот только пвсе никак не доходит. Я встал в это кольцо — куда деваться, — плечом к плечу с Кривым, спиной к чахлой не-березке, и поверх голов, поверх багровой копошащейся массы посмотрел на болото. Туда, откуда все это перло. И где-то там, за туманом, мое Чутье все так же ворочало то самое — огромное, медленное, неотвратимое. Оно приближалось.

И вот тут я сложтл до конца несложный пример.

Слагаемое первое: мы не продержимся час. Мы полчаса не продержимся, тут не надо быть Клаузевицем или Жуковым. Круговая оборона — это красиво звучит, героически, в кино под такое оркестр играет. По факту это означает, что жрать нас будут со всех сторон сразу.

Слагаемое второе: даже если случится чудо и барон успеет — первым, что сделает любой обладатель сканирующего навыка после боя, будет перепись выживших. И в этой переписи будет строчка «Исток Разлома (необычный)». И объяснить ее я не смогу ничем, кроме глупого хлопанья глазами.