Но мне подсказали. Доходчиво.

Здешние старослужащие, пусть в основном, если не все из бродяг и крестьян, уже протянули в форте достаточно долго, чтобы обзавестись внутренней иерархией, восприняли новость о моем назначении без энтузиазма. Логика у них была железная, и я бы даже признал ее справедливой, не касайся она меня лично. Дозор — место тёплое, считай привилегированное. Несколько смутило периодически упоминаемая «прокачка» — я уже приблизительно понимал, в чем она здесь заключается…хотя если постоянно использовать навык, то велика вероятность получения и следующим из той же категории. А тут появляется какой-то сопляк, в гарнизоне первый день — и сразу в дозорные. По блату, считай. По капризу баронского родственника. Несправедливо? Несправедливо. А значит нужно разобратся с источником этой несправедливости.

Начиналось все с мелочи — с толчков очень широкими плечами, с нагло влезших передо мной в очередь к жрачке и «случайно» опрокинутой миски с кашей. Я терпел, помня совет Кривого — не выделывайся и целее будешь, и старался следовать ему изо всех сил. Не высовываться. Не нарываться. Молчать и расти — вот моя тактика, и я планировал ее придерживаться. Кривой, надо сказать, заметил происходящее и постарался меня прикрыть. Обладающий солидным жизненным опытом и неплохими мозгами, он умудрился в первый же день неплохо себя поставить, и трогать его опасались. Но Кривой не мог быть со мной круглые сутки, а главное — он сам и предупредил, что вопрос нужно будет решать. В подобном коллективе новичок должен сам показать, чего он стоит, иначе улетит на самое дно иерархии, где и останется до могилы. Которая при таком раскладе может оказаться вот совсем не за горами.

Развязка наступила вечером, когда я уже прослушал краткое описание своих будущих обязанностей от Райма, познакомился со остальными постоянными дозорными, и шел в сизых сумерках на ужин.

Их было четверо. Заводилой выступал здоровенный ушлепок по кличке Бугор. Явно из тех, кто компенсирует недостаток ума избытком мускулатуры, прям стереотипный качок, только еще и злобный. Он перегородил мне проход, поигрывая кулаком размером с два моих, а трое его дружков охватили полукругом, блокируя пути к отступлению.

— Слыш, молодой, -делано благожелательно начал Бугор. — Дозорный ты наш, бля. А чой-то ты такой борзый, а? Давай-ка ты нам поясни, как так вышло, что ты, сявка приблудная, в дозор ходить будешь, А мы, люди уважаемые, в говне ковыряться?

Сценарий был донельзя классический для обеих известных мне миров. По нему жертве, не имеющей шансов ввиду явного превосходства, полагалось унизится и впредь знать свое место, где-то на уровне плинтуса. Промямлить что-нибудь жалкое, отдать что-нибудь ценное, в надежде что бить не будут. Будут конечно, тут без вариантов, да и потом жизни не будет. В целом, происходи это вчера, я бы рассмотрел этот вариант — прогнутся, промолчать, как-то пережить. Но что-то, пробудившееся во мне в момент будничной казни разбойников. То, что сидит глубоко в каждом человеке, скрытое тонким слоем так называемой «цивилизации». Та злость человека, безо всякого желания перенесшегося в этот проклятый мир, и от того искренне ненавидящего и мир этот, и всех его обитателей…

Короче говоря, меня накрыло, будто внутри лопнула какая-то струна, копившая напряжение с того момента, когда я уснул в совей постели, а проснулся в канаве. Все, что я старательно запихивал поглубже, все на что усердно лепил пластырь черненьких шуточек и философских отступлений — вдруг разом прорвало плотину.

Эта сраная хтоническая рана на половину чужого неба. Долбанные кошмары, каким-то дебилом названные собаками. Взгляд бородача херового, скребущего окровавленными пальцами древко моего копья. Урки эти повешенные, мать их. Чужие, сука, звезды. Чужой, бля, язык, сам собой складывающий чужие, нахер, но понятные слова. Все это, копившееся день за днем, вся эта непереваренная жуть, от которой я, казалось, надежно отгородился — вся разом рванула наружу, не спрашивая разрешения и не интересуясь, удобно ли мне сейчас сходить с ума.

В голове стало тихо очень тихо и очень ясно. Холодно, как от ледяных нитей на ноге. Не осталось ни осторожности, ни тактики со стратегией, ни даже инстинкта самосохранения. Шансов тоже не было, даже в этом состоянии оценить соотношение сил я мог. Осталась только одна-единственная мысль, чужая и моя одновременно.

Если этот мир хочет меня сожрать — пусть подавится.

Первый (и, как подозревал, последний) удар я направил в пах Бугру. Пинок ногой получился просто на загляденье, Месси с Рональдо одобрительно похлопали по плечу, под носком кроссовка что-то вмялось и хлюпнуло. Здоровяк сложился, издав невнятный хрюкающий звук, и явно вышел из боя. Насчет «первый и последний», кстати, не угадал — за счет эффекта неожиданности удалось развернутся и двинуть кулаком в направлении еще одной морды, слегка разбив тому губу. Никто, включая меня, не ожидал, что я кинусь первым, вот прокатило. А потом да, потом меня начали месить. Вы слыхали, как дают… и вот это вот все.

Били зло, умело, со знанием дела. По затылку, под дых, по почкам. Я упал, поднялся, попытался отмахнутся, вновь упал. Стойкость, второй мой навык, явно помогала держатся, незримо смягчая удары, не давая костям ломаться, а сознанию погаснуть окончательно. Может и зря, кстати — против троих даже все равно не выстоял бы, только растягивалась агония. Но пока держался. Отмахивался. Огрызался. Цеплялся за каждую возможность достать врага, совершенно уже по звериному воя.

Один из шестерок Бугра навалился на меня, прижав своим немалым весом к земле — достал я их своей живучестью, видимо. Его лошадиное лицо, вытянутое и с огромным носом, оказалось совсем близко, перекошенное азартом и злобой. И я укусил.

Уже совершенно не думая, не примериваясь, просто вцепился зубами в то, что было ближе всего. И сомкнул челюсти с дурной, отчаянной силой, потому что хрена уже теперь. Что-то хрустнуло, рот залило горячим и соленым, в уши ударил визг- высокий, нечеловеческий, совсем не вязавшийся с грозным уродом, чем-то напоминавшим Антона Чигура. Я рефлекторно сглотнул, и в мой пищевод провалился комок окровавленной плоти, еще недавно бывший чьим-то носом.

На пару секунд повисла оглушительная тишина. Все застыли. Безносый, зажимая ладонями фонтанирующее месиво посреди лица, отполз в сторону. Остальные смотрели на меня с таким выражением, ну как на чихуа-хуа, внезапно обглодавшего лицо ротвейлеру и морду его хозяину. Дальнейшее запомнилось плохо, что и хорошо. Чьи-то мелькающие сапоги, вращающаяся земля, вкус крови во рту — своей и чужой. И почему-то это я запомнил лучше всего -совсем не было страшно, было уже совершенно пофиг, все что мог уже сделал.

Очнулся от потока холодной воды, вылитой на голову, и первое что увидел — возвышающийся надо всей этой картиной Лысого. Когда он появился, не знаю. Возможно, даже наблюдал за всем с самого начала, не вмешиваясь и оценивая, с него станется. А сейчас стоял посреди побоища, обводя его участников нечитаемым взглядом.

— Так. — сказал он наконец. И от этого «так» напряглись все, включая случайных свидетелей.

Разбирался он не долго, картина и так была ясна как день. Огребли все — святое дело, за залет отвечают все участники, виноваты они или нет, ибо нефиг. Всем урезали пайку на неделю, на месяц лишили жалования…так-то новость приятная даже, я вообще не знал что нам оно положено. А вот безносый расстроился — бесплатной медицины в развитое магическое средневековье не завезли, денег на целителя у него не было, и ходить ему без, собственно, носа неизвестное количество времени. Да и пускай радуется, ушлепок, что горло не перегрыз. А мог, между прочим.

Нападавшим — таки, похоже, Лысый наблюдал не сначала — прилетело все ж побольше, включая десяток плетей. На то, что меня побили, всем пофиг было, а уж новичка — дело житейское. Но вчетвером на одного, да еще и при свидетелях — уже не совсем пофиг. А еще Лысый явно ценил, когда мясо проявляло характер. А я- чего уж там — характер проявил, сам в шоке от себя. Так что перепало мне за это отдельное наказание, или награда. Я и сам до конца не разобрался.