Боже, она прекрасна. И даже не пытается казаться такой.

Теперь, когда я знаю, что два года назад она жила в Екатеринбурге, это кажется невероятным. В ней нет ни грамма той нарочитой "русскости", которую так любят изображать в кино. Она органична здесь, в Париже, в моём кабинете, как будто родилась для этой сцены.

— Кого я вижу, — насмешливо говорю я. — Золушка прибежала за своей туфелькой.

Она закатывает глаза. Подходит ближе.

— Попробуй что-нибудь новенькое.

Снова закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Топ натягивается, и я вижу очертания её груди. Я облизываю губы, представляя, как она будет извиваться подо мной.

— Тебе стоило бы быть повежливее, — хмурюсь я. — У меня ведь есть кое-что, что тебе нужно.

Она хмурится в ответ. Молчит. Изучает меня.

Я достаю телефон из ящика стола, кладу на полированную поверхность. Она моментально хватает его, прячет в спортивную сумку. Даже не смотрит на экран, проверяя, он ли это.

— Спасибо, — цедит сквозь зубы.

— А ты умеешь быть вежливой. Сюрприз.

— А ты ожидал вежливости после того, как схватил меня и вломился в моё личное пространство?

Обычно такое поведение бесит. Моя рабыня никогда бы не посмела. Но в её исполнении это звучит как прелюдия.

— Только что из зала?

Она смотрит с вызовом, но молчит. Не знает, чего я хочу. Это новое выражение на её лице — растерянность. Она не привыкла, чтобы её рассматривали. Не так, как рассматривают в клубе — пошло, поверхностно. А так, как рассматривают женщину.

— А что? Пахнет от меня?

Я тихо смеюсь. Она полна сюрпризов.

— Нет. Просто у тебя пот стекает по шее... — я медлю. — Туда, между грудей. И дыхание поверхностное.

Она краснеет. Румянец заливает щёки, шею, спускается к ключицам. Она правда покраснела. Боже, я хочу её. Никогда не видел, как она краснеет. Никогда не получал столько удовольствия от простой фразы.

Глава 8

Она стоит, оглядывая мой кабинет. Изучает обстановку. Кожаные диваны, стеллажи с книгами, бар в углу. Наверное, ищет следы разврата, которые я тут творю. Или просто тянет время.

Я рассматриваю её. Идеальные изгибы. Не слишком худые, не слишком полные. Спортивное тело — значит, выносливое. Значит, выдержит много. Значит, будет стонать подо мной долго, прежде чем сдастся.

Она кусает губу. Этот жест — приговор. Я бы хотел, чтобы эти губы были в моей полной власти. Чтобы с кляпом они выглядели так же соблазнительно. Или без кляпа — чтобы она спорила, а я наказывал за каждое грубое слово.

Перед глазами всплывает картина: она у меня на коленях. Покрасневшая попа, всхлипы, мои пальцы гладят чувствительную кожу, раздвигают ягодицы, проникают внутрь...

Стоп. Надо тормозить.

— И-и... — она неловко тянет паузу. — Что это за клуб такой?

— Я думал, ты никогда не спросишь, — я подаюсь вперёд, упираясь локтями в стол. — Это БДСМ-клуб.

— Мм. Типа, доминанты и сабмиссивы?

Я удивлён. Откуда знает термины?

— Да. Ты знакома с БДСМ?

— Можно и так сказать, — она кривит губы в усмешке. — А ты предпочитаешь, чтобы тебя называли "господин" или "хозяин"?

Крышу сносит окончательно. То, как эти слова слетают с её губ — с этой её насмешливой интонацией, с этим вызовом в глазах — будит во мне что-то тёмное. Я хочу, чтобы она говорила это серьёзно. Чтобы на коленях. Глядя снизу вверх.

— И так, и так, — отвечаю как можно более равнодушно.

— Понятно. А вот я никогда не смогла бы быть сабмиссивом.

Несколько слов, которые расстраивают меня сильнее, чем проваленная бизнес сделка.

— Почему нет?

Я подпираю подбородок рукой, провожу пальцем по губе. Она смотрит на мой рот. Секунда — и отводит взгляд. Ага, я ей нравлюсь.

— Я не покладистая. Не принимаю ничьих приказов. К тому же, — она морщит нос, — я не нахожу удовольствия в боли.

— Удовольствие и боль — две стороны одной медали.

— Я предпочитаю оставаться на стороне удовольствия. Мне не нужно, чтобы медаль переворачивали.

— Как ты можешь знать, что тебе это не нравится, если никогда не пробовала?

— Потому что я знаю, кто я. У меня есть свои границы. И эта жизнь — за их пределами.

— Ты так говоришь, потому что у тебя никогда не было мужчины, который бы тобой управлял? Или потому что боишься попробовать?

— Ни то, ни другое. — она вспыхивает. — Я говорю, что это унизительно. Ниже моего достоинства.

— Подчиниться кому-то — унизительно?

— Нет. Но быть постоянно на положении низшего, никогда не быть равной — это неправильно. — она говорит горячо, убеждённо. — Женщины слишком долго боролись за свои права, чтобы вот так унижаться.

— Значит, дело в гордости?

— Да.

— То есть ты не считаешь, что бывают моменты, когда приходится жертвовать своей гордостью?

— Бывают. Суть в том, — она делает шаг вперёд, встаёт напротив стола, — что мной никогда не будут владеть, как вещью. Я никогда не опущусь так низко, чтобы прислуживать кому-то, кто не уважает меня как равную. Я не принимаю ничьих приказов. И никогда не буду.

Она снова скрещивает руки на груди. Фыркает.

— Ты так уверена насчёт "никогда"? — я встаю из-за стола. — Это ведь долгий срок.

— Абсолютно.

Ну, это мы ещё посмотрим.

Глава 9

Я обхожу стол, медленно, не сводя с неё глаз. Она следит за мной, как боксёр на ринге — оценивает дистанцию, ищет уязвимости. Напрягается, но не от страха. От злости. Хороший знак.

— Что ты делаешь? — рявкает она.

Я усмехаюсь. Я ещё даже не прикоснулся, а она уже кипит.

— Слушай. Я не твой типаж. То, что ты сделал прошлой ночью, было крайне неподобающе...

Я не даю ей закончить. Прижимаюсь губами к её губам, толкаю к стене, прижимаю всем телом.

Она не ожидает. На секунду теряется, и этого достаточно — её губы приоткрываются, и я проскальзываю языком внутрь.

Она на вкус — божественна. Мятная жвачка и что-то глубоко женское, тёплое. Наши языки сталкиваются. Она боец, она не сдаётся сразу. Отвечает, кусается, дразнит. Мои руки скользят по её спине, сжимают ягодицы. Сжимаю сильно, до боли, и мягкий стон поднимается из её горла, перетекает в мой рот.

Она идеальна.

Её руки зарываются в мои волосы, дёргают. Я стону, прикусываю её нижнюю губу. Она мне нужна. Вся. Прямо сейчас.

— Обхвати меня ногами.

Она не двигается. Не хочет выполнять приказ. Ждёт. Проверяет.

Я шлёпаю её по заднице — не сильно, но достаточно, чтобы звон разнёсся по кабинету.

Она ахает. И подпрыгивает. Обвивает ногами мою талию.

Приказ номер один выполнен. Я довольно улыбаюсь, утыкаясь носом в её шею.

Несу её к кушетке, укладываю, не отрываясь от губ. Целую — жадно, глубоко, не давая опомниться. Потом спускаюсь ниже: шея, ключица, ложбинка груди.

Она ёрзает. Нервничает. Нужно научить её лежать смирно.

Я целую верхнюю часть груди, провожу языком по краю топа. Она снова стонет, прикусывает губу — сдерживается. Не хочет доставлять мне удовольствие своими звуками.

Зубами стягиваю молнию на топе. Медленно, смакуя каждый миллиметр открывающейся кожи.

Её грудь — идеальна. Не маленькая, не большая. Только то, что нужно, чтобы поместилось в ладонь. Соски твёрдые, напряжённые. Её тело создано для поклонения.

Я беру в рот один сосок.

Её тело выгибается дугой, толкая грудь глубже. Моя рука играет со вторым соском — сжимает, пощипывает, дразнит.

Она всхлипывает.

Боже. Она вся дрожит. И мне это чертовски нравится.

Моя рука скользит вниз, по животу, к краю шорт. Она задерживает дыхание. Бёдра дёргаются.

Этот жест говорит мне больше любых слов: туда к ней никто не прикасался.

Никогда.

Не может быть. Она девственница? В двадцать семь лет? Чемпионка по боксу, красивая, дерзкая — и никто не был у неё между ног?