Остаюсь одна.

Пытаюсь быть милой. Правда пытаюсь. Но каждый раз, когда он рядом, теряю контроль. То его грубые замечания, то этот раздевающий взгляд. То вдруг — улыбка, от которой внутри всё переворачивается.

Что со мной не так?

Я выхожу из кухни. Иду по коридору, сама не зная куда. Просто иду, куда ноги несут. Нужно отвлечься, перестать думать о нём.

Дом огромный. Гостиная с камином размером с мою спальню. Столовая на двадцать персон. Ещё одна гостиная, поменьше, с книжными стеллажами во всю стену. Библиотека — настоящая, с кожаными креслами и старинными фолиантами.

Я дохожу до пересечения двух коридоров. Налево или направо? Выбираю право — дядя Жан как-то сказал: если не направо, значит, не туда.

Этот коридор отличается от других. Здесь нет дверей. Только стены, обитые тканью тёмно-бордового цвета, приглушённый свет бра вдоль стен. В конце — чёрная дверь. Матовая, без ручки — только сенсорная панель.

Что там? Открывать чужие двери невежливо, но он сказал чувствовать себя как дома. А коридор похож на тупик, так что, наверное, это просто чулан.

Я подхожу ближе. Панель слегка светится в темноте. Нажимаю — просто чтобы посмотреть, что будет.

Дверь открывается бесшумно. Свет зажигается автоматически.

И в ту же секунду я жалею, что пришла сюда.

Это его комната. Та самая комната.

Глава 24

Я не захожу внутрь, просто стою на пороге, пытаясь дышать. Воздух здесь тяжёлый, пропитанный кожей и чем-то ещё — металлом? Воском?

Кровать. Массивная, из чёрного дерева, с кожаными ремнями на спинке — на каждой стойке по ремню, с пряжками. Над кроватью — система колец, вмонтированных в потолок.

Стеллажи вдоль стен. Стеклянные витрины, как в музее. Только экспонаты здесь — фаллоимитаторы всех размеров и форм, вибраторы, страпоны, какие-то приспособления, названий которых я даже не знаю. На крючках висят плётки — от маленьких, почти игрушечных, до массивных, с тяжёлыми рукоятями.

Кольца для связывания на стенах — металлические, вделанные прямо в отделку. Кожаные ремни, свисающие с потолка. Кресло с широкими подлокотниками — идеально, чтобы привязывать руки. И кушетка, обитая чёрной кожей, с валиками и подушками...

Я захлопываю дверь со всей силы. Стук эхом разносится по коридору.

Он не шутил. Всё это время он не шутил. И он хочет, чтобы я была его следующей — рабыней, сабой, не важно, как это называется. Он хочет хлестать меня этими плётками, связывать этими ремнями, унижать, подчинять.

Вот больной ублюдок.

Я лечу обратно по коридорам, сжигая стыд и разочарование. Как я могла повестись? Как могла хотя бы на секунду подумать, что он нормальный? Что за этим фасадом есть что-то человеческое?

Хватаю рюкзак с пола кухни и начинаю запихивать туда свои вещи. Платье, туфли — всё летит в сумку как попало. Руки дрожат, дыхание сбивается.

— Мы могли бы посмотреть... — Он выходит из кабинета и замирает. — Ты куда?

— Свидание окончено. — Я даже не смотрю на него, продолжая пихать вещи.

— Ты выглядишь так, будто привидение увидела. Я не понимаю, почему ты уходишь.

— Нет. — Я поднимаю на него глаза. — Я была бы счастливее увидеть привидение, чем то, что я только что увидела!

— Что ты увидела?

— Ты знаешь что. — Я закидываю рюкзак на плечо. — И это чертовски обидно. Иногда ты понимаешь вещи, иногда нет. Этого я просто не понимаю! Как можно быть таким помешанным на извращении?

— Ты нашла мою игровую.

— Игровую? — Я усмехаюсь, но в груди жжёт. — Ты это так называешь? Что ж, надеюсь, тебе будет весело играть там одному.

Я иду к выходу. Он хватает меня за руку — резко, дёргает назад. Я врезаюсь спиной в его грудь.

— Зачем ты туда заходила?

— Удивлена, что ты не хочешь, чтобы я там была. — Я вырываю руку. — А, погоди, это же должно быть на твоих условиях, да? Не волнуйся, я ничего не трогала. Не хотела ничего подцепить. А теперь извини, я пойду. Спасибо за свидание!

Я снова пытаюсь уйти. Он снова хватает — теперь за плечи, разворачивает, прижимает к двери. Я чувствую дерево спиной, его тело — вплотную.

Глава 25

— Почему ты такая невыносимая? — рычит он, и в голосе уже нет спокойствия. — Ты со всеми парнями так?

— Только с теми, у кого проблемы с головой! — Я толкаю его в грудь, но он даже не двигается. — И ты не совсем уж и парень, давай честно говорить. Сколько ты говорил тебе? Сорок пять?

— Сорок шесть.

— А меня двадцать семь! — Я смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. — И ты вполне бы мог быть моим отцом!

— Что за чушь ты несёшь? — Он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание на своих губах. — Мы оба взрослые люди. Но ты ведёшь себя как ребёнок сейчас.

— Иди ты!

— Пойти же хочешь ты? Если хочешь уйти, уходи. — Он отпускает меня, отступает на шаг. Голос звучит глухо, устало. — Но я привёз тебя сюда, так что не представляю, как ты доберёшься до дома.

Он зол. По-настоящему зол. Скулы сведены, челюсть напряжена, в глазах — шторм. Не буду врать — это привлекательно. Бесит, что привлекательно. Но ему знать об этом не обязательно.

— Знаешь, в старые времена, когда у женщин не было прав и считалось нормальным заковывать людей в цепи и пороть, было ещё одно понятие — ходьба пешком. — Я открываю дверь. Холодный ночной воздух врывается внутрь, обжигает разгорячённые щеки. — Так что не волнуйся за меня. Я доберусь до дома так или иначе. Ноги ходят.

Я выхожу на крыльцо. Подошвы кед шуршат по каменным плитам.

Почему каждый раз, когда я с ним, я дико бешусь? И почему в груди так больно?

Я делаю шаг. Второй. Темнота обступает со всех сторон, съедает очертания дома. Где-то вдалеке светятся огни, но до них, наверное, километры. Я даже не знаю, в какой стороне выход. В какой стороне город.

Третий шаг. Четвёртый.

Сильные руки хватают меня за талию, вздёргивают в воздух, перекидывают через плечо. Я врезаюсь животом в твёрдое мужское плечо, воздух вышибает из лёгких.

— Отпусти, придурок! — Я колочу его по спине, но не в полную силу. Почему не в полную — не хочу думать. — Поставь меня на землю!

Он разворачивается, несёт меня обратно к дому, толкает дверь плечом. Мы снова в прихожей. Он ставит меня на пол — резко, но аккуратно, придерживая, чтобы я не упала.

— Слушай меня внимательно. — Он говорит медленно, чеканя каждое слово. Глаза горят в полумраке. — Ты не пойдёшь домой пешком. Мне плевать, зла ты на меня или нет. Ты останешься здесь, и завтра утром я отвезу тебя.

— Чёрта с два!

— Святая Мария, если придётся, я тебя свяжу.

— Думаешь, я позволю тебе это сделать?

— О, детка. — Его губы кривятся в усмешке, но глаза серьёзные. — Мне понравится этот вызов.

— Я ни за что не лягу с тобой спать.

— В этом доме больше двенадцати комнат. — Он запирает входную дверь и убирает ключ в карман. — Найди себе любую, если хочешь. — Он разворачивается и идёт туда, откуда пришёл. На полпути останавливается, не оборачиваясь: — Второй этаж, левое крыло. Гостевые спальни. Постельное бельё в шкафу.

И исчезает за углом.

Я стою, сжимая кулаки. Вены пульсируют яростью. Я не обязана здесь оставаться. Я не его пленница.

Но злость уже остывает, оставляя после себя холодный рассудок. Он прав. До Парижа километры, денег на такси нет, телефон разряжен. Идти пешком ночью по незнакомому пригороду — самоубийство.

Хватаю рюкзак и иду на второй этаж. Левое крыло. Самая дальняя комната от его спальни.

В спальне пахнет деревом и свежестью — здесь явно никто не жил. Большая кровать, шкаф, пустой комод. Окно выходит в сад. Я запираю дверь, ставлю стул под ручку — на всякий случай — и падаю на кровать.

Если я не посплю, я его убью. А в тюрьму за убийство не хочется. Тем более европейские СМИ ещё раскрутят историю, скажут, что я, русская женщина, убила этого француза из-за денег.