Жалко будет. Я бы его и так убила, если бы это все было безнаказанно.

Закрываю глаза.

Перед внутренним взором — сенсорная дверь. Комната за ней. Ремни. Плётки. Кольца в потолке.

И его голос: "Мне понравится этот вызов".

Глава 26

ВИКА

Я просыпаюсь в половине пятого. Телефон показывает 4:32, за окном всё ещё черно, и только где-то вдалеке слышен редкий шум машин на бульваре. Сколько я ни пыталась бороться со сном, глаза всё равно закрылись. Тело требовало отдыха после этого бесконечного дня — аукциона, ресторана, побега, возвращения.

Этот извращенец сказал, что в шкафу есть ночные рубашки. Я, конечно, спорила насчёт того, чтобы надевать чужую одежду — фу, мало ли кто это носил, — но, к моему удивлению, все они были новые, с ценниками. Я содрала бирку с одной — шёлковой, кремовой, на тонких бретельках — и чуть не поперхнулась. Пятьсот евро. За ночную рубашку. Это безумие, но спать в джинсах и футболке, в которых я приехала, было бы ещё безумнее.

Сейчас я стою посреди комнаты, которую выбрала наугад — светло-серая спальня с огромной кроватью под балдахином, — и пытаюсь унять дрожь в коленях. Сон не шёл. В голове крутились мысли о нём, о том поцелуе на кухне, о его руках на моей талии. О том, как он смотрел на меня, когда я вылетела из его кабинета в клубе. И о той чёртовой комнате с плётками.

Мне нужно выпить воды. Или кофе. Или просто убедиться, что я ещё жива.

Спускаюсь по длинной винтовой лестнице. Дом просыпается медленно, первые лучи солнца только начинают золотить витражи в холле. Если память не изменяет, кухня справа по коридору.

Я замираю у входа, услышав тихий вздох.

Он тоже не спит. Сидит за барной стойкой в одних спортивных штанах, сжимая в руках кружку с чем-то горячим. Мышцы спины играют под кожей при каждом движении. Он выглядит так, будто не ложился вовсе.

Медленно захожу, и наши взгляды встречаются. Он окидывает меня с ног до головы, и на его губах появляется лёгкая улыбка. Не та, после которой хочется спросить, чего он уставился, а другая — тёплая, почти нежная. Та, от которой внутри всё переворачивается.

— Ты чего не спишь? — спрашивает он мягко.

— Обычно встаю в это время. — Я обхватываю себя руками, чувствуя себя странно уязвимой в этой дурацкой дорогой ночнушке. — Хожу в зал пораньше, тренироваться. А ты?

— Я тоже в это время встаю.

— Зачем? — вырывается у меня. — Кошмары снятся после того, что ты делаешь в своей комнате пыток?

Он не обижается. Только кривит губы в усмешке.

— Нет. Просто привык. — Пауза. — Ты всегда сарказмом защищаешься от неловкости?

— Нет. Само как-то выходит.

Он кивает, принимая это.

— Будешь чай?

— Эм... У тебя кофе есть?

— Да, я сделаю...

— Нет, — я поднимаю руки, мотнув головой. — Сиди, я сама. Где кружки?

— Кружки в шкафу, — он указывает подбородком, — кофе в кофеварке.

Я медленно подхожу к шкафу, тянусь на цыпочках за кружкой. Чувствую его взгляд на себе — пристальный, скользящий по спине, по бёдрам. Шёлк ночнушки тонкий, почти ничего не скрывает.

Наливаю кофе в кружку и поворачиваюсь к нему. Ни один мужчина не должен так хорошо выглядеть, просто сидя у барной стойки. Не пялиться, Вика. Не пялиться.

— А сливки есть?

— В холодильнике.

Логично. Ставлю кружку на стойку, открываю холодильник. У него всё в банках с наклейками «Сливки», «Молоко», «Сок». Контроль-фрик. Даже продукты подписаны.

Достаю банку, закрываю холодильник и врезаюсь в твёрдую как скала грудь.

А в следующий момент он прижимает меня обратно к холодильнику. Холод металла сквозь тонкий шёлк — и жар его тела спереди. Его губы впиваются в мои в бешеном ритме, без предупреждения, без разрешения.

Я мычу в его идеально очерченные губы. Банка со сливками выпадает из рук и катится по полу. Мои пальцы сами собой запутываются в его волосах — они мягкие, густые. Его рука скользит к моему затылку, сжимает волосы, заставляя голову запрокинуться, подставляя шею.

Глава 27

Я чувствую себя мячиком для пинг-понга, зажатым между ним и холодильником. Он облизывает мою нижнюю губу, в этот раз прося разрешения, и впервые я сознательно открываю рот. Его язык скользит внутрь, встречается с моим, и он издаёт низкий, грудной, от которого вибрация проходит через всё тело.

Он вкладывает в поцелуй всё своё раздражение, всю злость, всё желание. Но я тоже.

Одним движением он подхватывает меня под ягодицы и сажает на стойку. Ночнушка задирается до талии, открывая всё.

— Ложись, — приказывает он.

Я не двигаюсь. Смотрю ему в глаза, пытаясь понять, хочу ли я этого. Да, я хочу его — когда он не бесит меня своими приказами и своими комнатами. Но я знаю, как он меня хочет. И этому не бывать.

Он выдыхает спокойно, но до спокойствия ему далеко. Видимо, все его рабыни слушаются беспрекословно. А я — не его рабыня.

Он раздвигает мои ноги шире и наклоняется к шее. Целует, сосёт, покусывает, пока не находит то самое место под ухом, от которого по телу пробегает дрожь, и я снова стону. Он целует меня, поднимаясь выше, к подбородку, к губам. Наши губы встречаются снова — мягкие, тёплые, такие правильные.

Он отстраняется и довольно скалится.

Почему? А потом до меня доходит.

Я уже лежу на спине, раскинувшись на его кухонной стойке, в его доме, в его ночнушке. Он надо мной — нависает, доминирует, контролирует. И мне это нравится.

Наэль стягивает с меня ночнушку через голову, и я помогаю ему, поднимая руки.

Он опускает губы к ложбинке на моей груди. Кожа горит, и я непроизвольно выгибаюсь навстречу его рту. Он целует, лижет, покусывает мой живот, и внутри просыпается целый рой бабочек.

— У тебя такая красивая кожа, — шепчет он с каким-то благоговением.

Я стону, когда его губы впиваются в тазовую косточку. Боже. Это так... я даже подобрать слов не могу. Лучше, чем просто хорошо, а слово «идеально» — слишком слабо. Его руки скользят к резинке моих трусиков, и он стягивает их вниз, на пол.

Чёрт! Он будет целовать меня там. Нет, это неправильно. Остановись, Вика!

Я пытаюсь свести ноги, но он сжимает моё бедро своей рукой. Не говоря уже о том, что он стоит между ними, не давая им сомкнуться.

— Нет, Наэль, не надо, — выдыхаю я, жалко, испуганно. Боже, он приводит меня в полный беспорядок.

— Не убивай это, Вика. — Он смотрит мне в глаза. — Ты слишком много думаешь.

Ничего подобного. Я просто пытаюсь сохранить остатки разума.

— Просто отойди, ладно?

— Скажи, что не хочешь меня, и я отойду. — Его лицо в сантиметре от моего. — Только честно.

В его глазах пылает похоть, и я не могу врать. Я хочу его. Хотела с того самого первого дурацкого поцелуя в машине, когда он грубо схватил меня и заставил ответить.

— Я хочу тебя, но...

— Это всё, что мне нужно было знать, детка.

Он не даёт мне закончить. Неминуемо опускается по моему животу вниз.

Его язык скользит по моим влажным складкам к самому сокровенному месту.

Я вскрикиваю, когда кончик его языка касается нужной точки — клитора, о существовании которого я, конечно, знала, но никогда не позволяла никому к нему прикасаться. Чёрт!

Мои руки впиваются в его волосы, я тяну сильно — достаточно сильно, чтобы повыдирать, если он не прекратит. Наэль громко стонет и продолжает поклоняться моему телу, будто это его работа, будто это его религия.

Он отрывается от пульсирующего центра, и я почти умоляю его не останавливаться, но вовремя ловлю себя за язык.

— Ты знаешь, как долго я ждал, чтобы увидеть тебя такой? — Он смотрит на меня снизу вверх, и на его губах блестит моя влага. — Я просто хочу насладиться видом. Ты на вкус божественна, между прочим. Редкий деликатес.

Он ухмыляется, и я ненавижу его за эту ухмылку. И за то, что он делает со мной своими словами.