Я слушала этот шум. И вдруг поймала себя на неожиданной мысли.

Последние месяцы были тяжёлыми. Слишком тяжёлыми. Бесконечные проверки, анонимные письма, слухи, шёпот за спиной, комиссии, которые ходили по кабинетам и задавали вопросы. Всё это высасывало силы, превращая каждый день в борьбу. Но сегодня, глядя на эту картину, я поняла, что рядом всё ещё остаются люди, которые готовы были перевернуть весь университет ради одного рыжего кота. Которые способны смеяться над абсурдностью ситуации. Которые не дают друг другу падать.

И почему-то именно это внушало надежду.

Наверное, потому что настоящая команда проверяется не грантами. Не победами. Не успехами. А тем, кто приходит первым, когда что-то теряется.

Я посмотрела на Данилу - на то, как он улыбается, как его глаза блестят в тёплом свете лампы, как он жестикулирует, доказывая свою теорию о кошачьем сне. И поняла, что в этой простоте, в этом тепле, в этом смехе есть что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит бороться. Даже когда вокруг война.

- Барсик, - сказала я громко, чтобы все услышали. - Ты просто гений. Ты объединил кафедру в едином порыве. Такого даже Вяземскому не удавалось.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, моргнул и снова закрыл.

- Он согласен, - прокомментировал Данила. - Он говорит: «Ну, я же старался».

Мы все засмеялись.

И в этом смехе было что-то важное. Что-то, что напоминало нам, зачем мы всё это делаем. Не ради грантов. Не ради проверок. Не ради побед. А ради вот этого. Ради того, чтобы быть вместе. Чтобы поддерживать друг друга. Чтобы не терять чувство юмора, даже когда вокруг хаос.

Вечер за окном темнел, зажигались фонари, и в кабинете горел тёплый свет, а мы сидели, пили чай и слушали, как Барсик рассказывает о своих приключениях (на самом деле он просто храпел на столе, но мы все решили, что он рассказывает увлекательную историю).

И это было лучшим завершением дня. Но стал чем-то большим. Чем-то, что мы запомним надолго.

Даже если завтра снова начнутся проверки и комиссии, сегодня мы были вместе. И этого было достаточно.

Университет никогда не был тихим местом.

Даже летом, когда коридоры пустели, а аудитории проветривались настежь, здесь всё равно кто-то обязательно спорил о расписании, искал ключи от кабинета или пытался выяснить, кто в очередной раз утащил проектор на соседнюю аудиторию. Воздух пах мелом, старыми книгами и вечным цейтнотом - привычный коктейль, от которого у новичков кружилась голова, а старожилы даже не замечали.

Но теперь шум стал другим.

Он шелестел бумагами. Сотнями, тысячами бумаг. Он скрипел подошвами строгих туфель в коридорах. Он звенел металлом в голосах людей, которые приходили не спрашивать, а проверять.

Первую проверку я встретила спокойно.

Даже с некоторым любопытством - как новое профессиональное испытание. Я раскладывала документы, отвечала на вопросы, улыбалась. В конце концов, я не первый год в университете - пусть даже всего первый год преподаю самостоятельно.

Потом вторую.

Потом третью.

Через две недели я перестала считать.

Каждое утро начиналось с одного и того же стука в дверь. Короткий, сухой, деловой - такой, после которого невозможно сделать вид, что тебя нет.

- Алиса Витальевна?

- Да.

- Просим предоставить…

Каждый раз новое название. Каждый раз новый документ. Каждый раз новый человек на пороге, который смотрел на меня так, будто я уже что-то скрывала.

Новая папка.

Новая подпись.

Новая комиссия.

Новая объяснительная.

Сначала проверяли рабочие программы - все до единой. Потом электронную образовательную среду - логины, пароли, посещаемость, каждый клик, каждое движение. Потом журналы успеваемости. Потом ведомости за два семестра. Потом расходование средств гранта - до копейки, до последней канцелярской скрепки, которую я списала. Потом закупки оборудования. Потом архив кафедры. Потом отчёты по практике. Потом технику безопасности, будто я могла забыть про огнетушитель. Потом снова отчёты, но уже за другой период.

Иногда мне казалось, что если открыть шкаф в кабинете, оттуда тоже выйдет человек в строгом костюме с папкой в руках. Он поправит очки, кашлянет в кулак и скажет:

- Добрый день. Мы комиссия по выявлению аудиторной мебели. Просим предоставить опись стульев за 2019 год.

И я бы не удивилась.

- Это уже седьмая.

Максим положил на мой стол очередную папку. Тяжелую, переполненную, с подозрительно новыми скрепками. На обложке красовался штамп - «СРОЧНО. К ИСПОЛНЕНИЮ».

- За сколько дней?

- За девять.

Я посмотрела на кипу документов, выстроившихся на краю стола неровной башней. Она была выше моего ноутбука. Выше лампы. Почти доставала до монитора, будто пыталась меня похоронить. Мне двадцать семь. Я аспирантка первого года. Руководитель гранта, за который до сих пор не верилось, что его одобрили. И теперь мне казалось, что я должна отчитываться за каждую минуту своей жизни.

Барсик, дремавший на подоконнике, лениво приоткрыл один глаз, оценил масштаб катастрофы, спрыгнул, запрыгнул на стол, осторожно обнюхал верхний лист - и демонстративно лёг прямо поверх служебной записки. Раскинулся, выпустил когти, прикрыл глаза.

- Барсик…

Кот приоткрыл второй глаз.

Будто говорил:

«Хватит. Я решил. Конец рабочего дня».

Я машинально почесала его за ухом. Шерсть была тёплой, мягкой, живой - единственное, что не пахло канцелярией и бюрократией.

- Иногда мне кажется, что ты здесь единственный здравомыслящий.

Барсик громко замурлыкал. Так откровенно, что Максим усмехнулся.

- В таком случае я, наверное, второй?

- Ты третий. После кота и того, кто придумал это всё.

Максим хотел сказать что-то ещё, но я покачала головой. Не надо. Не сейчас.

***

- Алиса.

Голос Вяземского был ровным, но я услышала в нём металл. Такой тон появлялся у него только в самые паршивые моменты, когда он уже всё обдумал, всё взвесил и понял, что приятного впереди не будет.

Он прикрыл дверь.

Щелчок замка прозвучал в тишине громче, чем должен был. Я сразу поняла - новости плохие. Он никогда не закрывал дверь просто так. Только когда разговор не для посторонних ушей.

Вяземский стоял у порога, и свет из окна падал на его лицо, высвечивая непривычную усталость. Глубокие тени под глазами. Складки у рта, которые стали заметнее, чем неделю назад. Даже седина в волосах будто прибавилась - или мне просто казалось от напряжения.

Он медленно снял очки, потёр переносицу двумя пальцами - жест, который я видела, наверное, сотню раз, но никогда так долго. Он будто собирался с силами. И только потом сказал:

- Сегодня звонили из министерства.

Я молча ждала. Барсик насторожил уши, будто тоже понял, что в комнате стало тяжелее дышать.

- Кто-то направил официальный запрос. По нашему гранту.

- Еще один? - мой голос прозвучал тише, чем я планировала.

- Еще один. Полный пакет. Исполнительная смета. Отчётность по этапам. Подтверждающие документы по каждой закупке.

Я глубоко вдохнула. Воздух казался густым, как патока.

- Нашли что-нибудь?

Вяземский покачал головой. Медленно, будто каждый градус поворота стоил ему усилий.

- Нет. Там всё чисто. Ты работаешь как часы, Алиса. Хуже.

- Тогда зачем всё это? - голос дрогнул. Я не хотела этого, но он дрогнул

Он долго молчал. В кабинете было слышно, как тикают настенные часы. Как Барсик сопит на столе. Как за окном кричат студенты - там, в другом мире, где можно просто жить.

Потом Вяземский ответил тихо - почти шёпотом, но от этого голос звучал только страшнее:

- Потому что ищут не нарушение. Повод.

***

Через два дня меня вызвали к проректору.

Кабинет был большим, светлым, с дорогой мебелью и картинами на стенах. Проректор сидел за массивным столом - таким, что между нами поместилась бы ещё одна комиссия. Он улыбался. Вежливо. Сдержанно. Как человек, который знает, что его слова принесут боль, но обязан их сказать.