Я уставилась на неё, не понимая.

- Куда? Уже почти десять. И я в пижаме.

- Именно поэтому и идём, - заявила Анька, уже запихивая мой ноутбук подальше и сгребая со стола разбросанные листки. - Потому что пятничный вечер, а ты сидишь в пижаме, изучаешь узоры на чайной чашке и явно собираешься до утра анализировать степень своей обречённости. Это не план, Алиса, это - дорога в эмоциональный тупик.

- У меня завтра… - начала я, но она перебила меня, взмахом руки, будто отсекая ненужную ветвь разговора.

- Завтра у тебя будет тот же самый отчёт, но с более свежей головой. А сегодня у нас с тобой культурная программа. Караоке-бар «Синий феникс». Там уже ждут.

- Кто ждёт? - насторожилась я, подозревая подвох.

- Люди, - ответила она уклончиво, но глаза её весело заблестели. - Очень приятные люди. Один, между прочим, похож на молодого Джона Сноу, только с чувством юмора и без снега в волосах. Другой - на аспиранта-музыканта, который пишет диссертацию по физике, а по ночам играет в рок-группе, и, судя по его рассказам, на его концертах бывает веселее, чем на защитах кандидатских. Живём-то один раз, особенно когда тебя пытаются закопать с помощью плохой фотографии! Лучший ответ - демонстративно живое лицо на фоне цветных гирлянд и кричащих в микрофон незнакомцев.

Она уже натягивала на меня поверх пижамы мой же тёплый свитер, сунула в руки ботинки и смотрела так решительно, что сопротивляться было бесполезно.

- Ань, я не могу… Я не в настроении для веселья.

- Именно поэтому и можешь! - парировала она, нахлобучивая мне на голову шапку. - Стратегическая необходимость. Если ты сейчас останешься одна, то начнёшь строить планы мести или, что хуже, оправдания. А нам нужно не это. Нам нужно показать всем, включая тебя саму, что ты - не жертва, забившаяся в угол. Ты - человек, у которого есть жизнь вне этой дурацкой войны. И эта жизнь включает в себя плохое пение, смех и возможность посмотреть на симпатичных парней, которые понятия не имеют, кто такой Воронцов-старший, да и младший тоже. Это терапия, Кольцова! Шумная и очень эффективная.

Её уверенность была заразительной. Да и сидеть одной в тишине, где каждая мысль возвращалась к тому фото и чату, действительно не хотелось.

- Ладно, - сдалась я, достав из шкафа джинсы. - Но я петь не буду.

- Обещаю, тебе не дадут, - засмеялась Анька, открывая дверь. - У «Снежного Джона» голос, как у тигра с похмелья, он всех перекричит. А мы будем хлопать и смеяться. И, возможно, строить глазки физику-музыканту. Это тоже часть плана - поддерживать боевой дух.

Мы вышли на холодную улицу. Воздух был колючим и свежим, и он вышиб из головы остатки тягучих мыслей. Анька ловко поймала такси, и через пятнадцать минут мы уже входили в шумное, тёмное пространство «Синего феникса», где пахло пивом, чипсами и всеобщей, беззаботной свободой пятницы.

И правда, за столиком уже сидели двое парней. Один - и вправду со сходством с тем самым актёром и с очень добрыми, смеющимися глазами. Второй - в очках и с бородкой, в свитере ручной вязки, выглядел именно как человек, способный говорить о физике и музыке в одном предложении.

Анька представила меня просто: «Моя подруга Алиса, историк, у неё был тяжёлый день, так что мы его сейчас исправим». Никаких подробностей. Никаких намёков.

И знаете что? Сработало. Шум, смех, ужасное пение в микрофон, дурацкие шутки про тексты песен, которые все знали, но никто не помнил до конца… Всё это создавало плотный, живой кокон, внутри которого не было места ни панике, ни обиде. Я не пела. Но я смеялась. И смотрела, как Анька, рыжая и неудержимая, орет «Беспечный ангел» так, будто от этого зависела судьба мира, а её новые знакомые подпевали, не попадая в ноты, но с огромным энтузиазмом.

В какой-то момент, ловя себя на том, что я просто смотрю на это веселье и улыбаюсь, я поймала ту же самую мысль, но уже окрашенную в другие тона:

Мне не было страшно. И не просто спокойно. Было… «легко». Как будто тяжёлый рюкзак с камнями чужих ожиданий и угроз наконец сняли с плеч и позволили просто посидеть, послушать музыку и понаблюдать за жизнью, которая кипела здесь и сейчас, вне стен университета.

Война никуда не делась. Она ждала. Но сейчас, в этом шумном баре, среди смеха и гитарных рифов, у неё появилось нечто большее, чем тылы. Появилась «нормальная жизнь». Та самая, ради которой, собственно, и стоило сражаться. И эта жизнь была громкой, яркой и на удивление весёлой. А тень, умеющая стрелять фотографиями, в этом свете казалась просто плохо проявленным снимком - не более того.

Анька поймала мой взгляд, подмигнула и протянула мне микрофон.

- Держи. Хотя бы притворись, что живешь.

И я взяла его. Не чтобы петь. Просто чтобы почувствовать его вес в руке. Вес чего-то настоящего, простого и шумного. И это было лучше любой стратегии.

Если бы я знала, где закончится эта ночь, я бы, наверное, осталась дома..

Утро после.

Первым ощущением было… подозрение.

Это не было похмельем - голова была удивительно ясной, хотя и налитой тяжёлым, свинцовым спокойствием. Это было понимание, что всё вокруг - не твоё. Потолок был слишком высокий и белый, как в стерильной галерее. Шторы - из плотной, тёмно-синей ткани, которая пропускала ровно столько света, сколько положено для людей, не страдающих лишним оптимизмом по утрам. Воздух пах… правильно. Он пах свежесмолотым кофе, дорогим и бескомпромиссным, как аксиома. Запахом людей, которые не признают растворимых суррогатов.

Я открыла глаза и сразу же прикрыла их обратно, ощущая легкомысленность своего положения.

- Итак, - произнесла я вполголоса, обращаясь к пустоте. - Ситуация требует анализа. Я - учёный. Я - собрана. Я - восстанавливаю хронологию по материальным следам.

Материальные следы, однако, хранили гордое молчание.

Я снова приподняла веки и осторожно привстала на локтях. Кровать была широка, импозантна и застелена с такой педантичной аккуратностью, что одна её половина выглядела нетронутым музеем сна, а другая - местом скромного, но решительного преступления против порядка. На мне была чужая футболка - серая, мягкая, с выцветшим логотипом какого-то архитектурного бюро «Архип и Ко». Она болталась на моих скромных параметрах, как парус на мачте. На прикроватной тумбочке в идеальной геометрической композиции располагались: стакан воды, блистер с одной таблеткой аспирина и мои собственные очки, аккуратно сложенные дужка к дужке.

- Хм, - хмыкнула я, оглядывая идеально сложенные очки и стакан, стоящий строго по центру тумбочки. - Кажется, я имею дело с Девой.

Я спустила ноги с кровати. Паркет под босыми ступнями оказался тёплым - видимо, в доме было хорошее отопление или тёплый пол. Территория была чужой, но не враждебной. Скорее… нейтральной и хорошо организованной.

Где-то за стеной раздался мягкий щелчок - выключался электрочайник. Я замерла, как партизан, заслышавший шаги патруля.

- Отлично, - пробормотала я. - Свидетель жив, здоров и готовит горячие напитки. Теперь главное - не ударить в грязь лицом и сохранить остатки достоинства.

Дверь в спальню приоткрылась без стука, и в проёме возник Данила. Не тот Данила, которого я знала по университету - самоуверенный, с отточенной улыбкой. Этот был… домашний. В тёмных тренировочных штанах, в простой серой толстовке с вытянутым воротом. Его светлые волосы были растрёпаны с одной стороны, будто он только что оторвался от подушки. В руках он держал большую керамическую кружку, от которой валил пар. Он выглядел не как соблазнитель, а как человек, которого внезапно разбудили важными новостями о состоянии кофеварки.

Увидев, что я сижу, он остановился на пороге, замер в нерешительности, будто боялся спугнуть редкую, пугливую птицу.

- Доброе утро, Алиса Витальевна, - произнёс он, и его голос был немного хрипловатым от сна, но совершенно спокойным. - Вы… уже не спите.