- Скучно, - покачал головой он, но улыбка не сходила с его лица. - Но, наверное, безопаснее. Хотя с римлянами тоже не всегда просто - те ещё интриганы были.

Я шла, спускаясь по лестнице, и чувствовала на своей спине его взгляд. Но не тяжёлый, не оценивающий. Простой. Человеческий.

На улице было свежо и светло. В душе не было ни сожаления, ни паники, ни сладковатого привкуса запретного. Была только странная, лёгкая ясность.

Это утро не давало обещаний. Не меняло правил. Не стирало границ.

Но оно давало кое-что другое - тихое, тёплое подтверждение того, что в этом безумном мире существуют ещё люди, которые умеют просто быть рядом. Без условий. Без игры. И именно это знание было самым ценным подарком после странной, сумбурной ночи.

Весна пришла в университет не как положено - с капелью, ручьями и романтическим настроением у студентов. Она ворвалась в конце марта мокрым снегом с дождём, который превратил тротуары в филиал Венеции, и всеобщей простудой, косившей ряды студентов с эффективностью средневековой чумы.

Я сидела в своём кабинете, закутавшись в тёплый плед(пришлось стащить из дома, потому что батареи решили, что весна - это отличный повод сдохнуть), и в сотый раз перечитывала правки к статье для «Вестника». Барсик, оккупировавший мои колени, согласно мурлыкал, периодически пихая меня мордой в локоть - требовал, чтобы я чесала ему пузо, а не занималась ерундой.

- Рыжий тиран, - беззлобно пробормотала я, почесывая кота за ухом. - Ты хоть понимаешь, что у меня дедлайн?

Барсик понимал. И ему было плевать.

За окном серая масса неба угрожающе нависала над крышами, но сквозь тучи иногда пробивалось солнце - робкое, ещё не уверенное в своих правах, но уже тёплое. В такие моменты даже мой промозглый кабинет казался почти уютным. Лучи скользили по корешкам книг на полках, выхватывая из полумрака то золотое тиснение на старом томе, то потёртый корешок любимого справочника. Пылинки танцевали в этих солнечных столбах, как маленькие призраки ушедших эпох, и Барсик лениво провожал их взглядом, не находя в них ничего съедобного.

Телефон на столе ожил знакомой вибрацией. Сообщение от Аньки, состоящее из одних вопросительных знаков и восклицаний, в котором я с трудом распознала человеческий язык:

«Алиска!!! Ты чё молчишь??? Я уже весь инет обшарила в поисках идей!!! Завтра же ДР!!! Ты помнишь??? Или диссертация съела твои нейроны, отвечающие за даты???»

Я улыбнулась, поглаживая кота. День рождения. Двадцать седьмое марта. Чёрт. Я действительно почти забыла. Не то чтобы я его активно праздновала последние лет пять - так, посиделки с Анькой, да тортик из ближайшей кулинарии. Обычно этот день проходил под знаком лёгкой меланхолии и попыток не думать о том, сколько ещё всего не сделано, а сколько уже - поздно.

Но в этом году всё было иначе.

Данила в последние недели вёл себя безупречно. После того утра в его квартире мы не возвращались к этой теме, но между нами установилось странное, хрупкое равновесие. Он продолжал быть моим студентом, я - его преподавателем. Мы встречались в коридорах, обменивались дежурными фразами, но в этих фразах появилась какая-то новая интонация. Не фамильярность. Скорее, тихое знание, которое не требовало подтверждения словами.

Он больше не приглашал меня на кофе. Не писал в личку по пустякам. Но я ловила на себе его взгляды в аудитории - быстрые, тёплые, и от них почему-то переставал мёрзнуть даже в этом промозглом кабинете. Иногда, когда я что-то объясняла у доски, я чувствовала его внимание почти физически - оно было плотным, как тёплое одеяло, укрывающим от остального мира.

Я отложила телефон, пытаясь вернуться к статье, но мысли упрямо сворачивали не туда. Двадцать семь. Цифра сама по себе ни о чём не говорила. Я не чувствовала себя взрослее, чем допустим в двадцать пять. Разве что усталости прибавилось. И опыта. И желания иногда просто выключить свет и не вставать с кровати неделю. А ещё - желания, чтобы кто-то был рядом. Не для чего-то конкретного. Просто был.

- Барсик, - сказала я коту, - ты как думаешь, стоит отмечать этот день, если главный подарок, который я хочу, - это чтобы Воронцов-старший провалился в тартарары вместе со своим грантом?

Барсик зевнул, демонстрируя коллекцию острых зубов. Его мнение было очевидно: «Ты лучше паштета открой».

Я засмеялась и почесала его за ухом. Кот довольно зажмурился, и на какое-то время в кабинете воцарилась та особенная, уютная тишина, которая бывает только в компании спящего животного и тысячи книг.

***

Утро двадцать седьмого марта встретило меня не просто солнцем - оно встретило меня настоящей весенней провокацией. Снег во дворе превратился в грязное месиво, по которому с радостными воплями носились воробьи, а на голых ветках сирени набухали почки с такой наглой уверенностью, что я даже залюбовалась. Воздух пах сыростью, талой водой и чем-то неуловимо свежим - тем особенным запахом, который бывает только весной, когда природа только начинает просыпаться после долгой спячки.

Я шла к университету по лужам, лавируя между прохожими, и поймала себя на мысли, что улыбаюсь просто так. Без причины. Наверное, это и называется весенним обострением - только у меня оно проявилось в немотивированном оптимизме.

Едва я переступила порог родного корпуса и поднялась на кафедру, как нос к носу столкнулась с Вяземским. Он стоял у дверей кабинета с таким видом, будто караулил здесь не меньше получаса. В руках у него была небольшая коробка, перевязанная бечёвкой, и он явно пытался придать своему лицу выражение таинственной значительности.

- Алиса Витальевна! - воскликнул он, едва завидев меня. - Ну наконец-то! Я тут стою, между прочим, как последний первокурсник на экзамене.

- Георгий Александрович, - я удивлённо подняла брови. - Вы бы зашли, дверь же открыта.

- Вас жду, - отмахнулся он и торжественно вручил мне коробку. - Держите. Это вам. С днём рождения, Кольцова.

Я растерянно приняла подарок, чувствуя, как краснею. Вяземский редко делал подарки - он был из той породы людей, которые считают, что лучший презент - это похвала на учёном совете и лишний выходной. А тут - целая коробка, да ещё и перевязанная с такой тщательностью, будто он сам возился с бечёвкой полночи.

- Георгий Александрович, спасибо, но не нужно было...

- Нужно-нужно, - перебил он, но в его глазах плясали чертики. - Открывайте уже, не томите. Я тут, между прочим, полжизни потратил, чтобы это найти.

Я развязала бечёвку и заглянула в коробку. Там, переложенная старыми газетами, лежала книга - монография по историографии XIX века, которую я давно искала и никак не могла найти в открытом доступе. Я писала о ней в своей диссертации, ссылалась на неё по чужим цитатам, мечтала когда-нибудь подержать в руках оригинал.

- Откуда... - выдохнула я, не веря своим глазам.

- А вот, - он довольно улыбнулся, будто кот, дорвавшийся до сметаны. - Вы на неё в библиотеке формуляр заполняли, я видел. А Мария Ивановна шепнула, что книгу уже год никто не запрашивал, лежит мёртвым грузом под пылью в хранилище. Ну, я и подсуетился, договорился, чтобы мне её продали как списанный экземпляр. Формально - всё по правилам, но без лишней бюрократии.

Я переводила взгляд с книги на него и обратно, не зная, что сказать.

- Георгий Александрович... это... я даже не знаю, как благодарить.

- А ничего не говорите, - он махнул рукой, но в его взгляде читалось что-то очень тёплое, почти отеческое. - Вы главное - пишите уже диссертацию быстрее, хотелось бы ее до пенсии почитать. - Он помолчал, потом добавил уже серьёзнее: - И знаете, Алиса Витальевна... я знаю, что последнее время было непросто. И знаю, что Воронцов-старший... - он запнулся, подбирая слова. - В общем, если что - я рядом. Всегда. У нас с вами, Кольцова, один окоп на двоих. Запомните это.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл своей стремительной, энергичной походкой, оставив меня стоять посреди коридора с книгой в руках и странным, щемящим чувством в груди.