И, кажется, я начинала понимать, что победа - это не когда ты уничтожил врага. Это когда ты перестал его бояться. Когда его взгляд перестаёт леденить кровь. Когда ты можешь смотреть ему в глаза и не отводить взгляд.

Сергей Александрович мог сколько угодно строить свои планы, точить ножи и ждать моего провала. Но он не учёл одного: за моей спиной стояли люди, для которых я была не просто пешкой в чужой игре, не просто разменной монетой, не просто молодым конкурентом, которого надо убрать. Я была - я. Алиса. Со всеми моими страхами, сомнениями, слабостями и надеждами.

И это, как учит та же военная история, часто важнее любого стратегического преимущества. Потому что армия, которая сражается за идею, всегда сильнее армии наёмников. А у меня была идея. И была армия.

Карфаген должен быть разрушен. Но не потому, что я хочу мести. Не потому, что мне нужна победа любой ценой. А потому, что на его месте можно построить что-то новое. Что-то настоящее. Что-то, что останется после нас.

С этой мыслью я и уснула - впервые за долгие месяцы без тревожных снов. И мне приснился Алтай. Бескрайняя степь под бесконечным небом, курганы, хранящие тайны тысячелетий, и ветер - тёплый, свободный, несущий запах полыни и обещание новых открытий.

Несколько дней после ректорского приёма пролетели в каком-то бешеном, неестественном ритме. Я просыпалась затемно, пила кофе на бегу, влетала в университет, когда там ещё только начинали разгораться огни в окнах, и пропадала в бумагах до глубокой ночи. План раскопок, смета, список необходимого оборудования, запросы в архивы, предварительные договорённости с потенциальными участниками экспедиции - всё это навалилось одновременно, требуя немедленного решения, подписей, согласований, бесконечных уточнений.

Бюрократическая машина университета, которую Иван Фёдорович обещал «настроить на быстрый режим», работала ровно с той же скоростью, что и всегда - то есть черепашьей. Плановый отдел требовал справки из бухгалтерии, бухгалтерия - подписей из хозяйственного управления, хозяйственное управление - обоснований от меня. Замкнутый круг, в котором я вращалась с утра до вечера, чувствуя, как с каждым днём тает запас нервных клеток.

Но это была хорошая усталость. Та, когда ты валишься с ног, но при этом знаешь - всё не зря. Каждая подпись, каждая согласованная цифра приближает нас к Алтаю. К курганам, которые ждали тысячи лет и готовы подождать ещё немного.

Вяземский заглядывал каждый день, подбадривал, подкидывал идеи, ругался с бухгалтерией по телефону так виртуозно, что я заслушивалась. Его поддержка была тем якорем, который не давал мне утонуть в этой бюрократической пучине.

- Кольцова, ты как? - спрашивал он, просовывая голову в дверь.

- Жива, - отвечала я, не отрываясь от монитора.

- Это хорошо. А то выглядишь как Барсик после трёхдневной охоты на мышей, которые оказались сном.

Барсик, кстати, переселился ко мне в кабинет окончательно. Его лежанка, миска, игрушки и стратегический запас паштета теперь занимали почётное место в углу, а сам кот воспринимал моё присутствие как досадную помеху своим многочисленным делам. Он спал, ел, снова спал, иногда удостаивал меня взглядом, полным снисходительного презрения, и изредка, когда я совсем расклеивалась, запрыгивал на колени и мурлыкал, вводя меня в состояние, близкое к трансу.

Данила писал каждый день. Коротко, сдержанно, но так, что я чувствовала тепло даже через экран. Спрашивал, как дела, не нужна ли помощь, не забываю ли я есть. Я отписывалась односложно, потому что на большее просто не было сил, но его сообщения читала всегда - в очереди в бухгалтерию, в лифте, даже на бегу между корпусами. Они были как глоток воздуха в этом бесконечном марафоне.

Встретиться не получалось. Он тренировался, я работала. Наши графики пересекались только в моменты, когда я выбегала из университета, а он заходил в спорткомплекс, и мы успевали обменяться взглядом и коротким «привет». Но в этих взглядах было столько, что хватило бы на целый разговор.

Я жила этим. Жила работой. Жила ожиданием. Жила странным, тревожным и одновременно сладким чувством, что всё только начинается.

***

В тот вечер всё было как обычно.

Я засиделась допоздна, составляя окончательный вариант сметы. Цифры плыли перед глазами, строчки отчётов сливались в сплошной серый поток, но я упрямо вбивала в таблицу одну позицию за другой: палатки, лопаты, кисти, щётки, нивелиры, тахеометры, пробирки для образцов, контейнеры для находок, продукты, аптечка, средства от комаров (Алтай, говорят, славится не только курганами, но и гнусом).

За окном давно стемнело. Весенний день, обманчиво длинный, к вечеру сдавался без боя, и тьма наваливалась на город внезапно, как вражеская армия. Фонари во дворе горели тускло, разгоняя мрак лишь на несколько метров вокруг себя. Ветки деревьев, ещё голые, чёрными пальцами царапали низкое небо, на котором не было ни звёзд, ни луны - только тяжелые, набухшие дождём тучи.

В коридорах было тихо. Университет вымер - лекции закончились ещё несколько часов назад, редкие лаборанты разбежались по домам, даже вечерние занятия в спорткомплексе, судя по тишине, уже подходили к концу. Только где-то далеко, в другом крыле, гудели лампы дневного света, да шуршала система отопления, напоминая, что здание ещё живёт.

Барсик дремал на подоконнике, свернувшись рыжим клубком и изредка подёргивая ухом - ему снились мыши, паштет и прочие кошачьи радости. Я завидовала его безмятежности.

- Барсик, - сказала я вполголоса, - если я не допишу эту смету сегодня, нас обоих съедят. Меня - плановый отдел, тебя - мыши от голода, потому что паштет кончится.

Кот не удостоил меня ответом. Только кончик хвоста дёрнулся - мол, отстань, я тут важными делами занят, сны смотрю.

Я вздохнула и снова уткнулась в монитор. Цифры плыли, но я упрямо продолжала.

И вдруг в коридоре раздались шаги.

Я насторожилась. Шаги были тяжёлыми, нетвёрдыми, сбивающимися - так ходят люди, которые или очень устали, или очень пьяны. Кто-то шёл по направлению к моему кабинету, шаркая, задевая стены, бормоча что-то неразборчивое.

Я замерла, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее, хотя я ещё не понимала, почему.

Шаги приближались. Остановились прямо у двери. И дверь распахнулась. На пороге стоял Сергей Александрович.

Я не видела его несколько дней. После того приёма он словно исчез - не появлялся на кафедре, не отвечал на письма, не брал трубку. Я почти поверила, что он сдался. Что принял поражение с достоинством. Что война, которую мы вели, закончилась.

Я ошиблась.

Он стоял в дверном проёме, покачиваясь, цепляясь рукой за косяк, и вид у него был… страшный. Не в смысле пугающий - в смысле жалкий и одновременно зловещий. Костюм, всегда безупречный, был помят, галстук съехал набок, рубашка наполовину выбилась из брюк. Лицо, обычно гладкое и холёное, покрылось красными пятнами, глаза налились кровью, а взгляд - этот его знаменитый, пустой, холодный взгляд - сейчас горел какой-то нездоровой, безумной яростью.

От него разило перегаром. Сильно, так, что даже с моего места через весь кабинет донеслась удушливая волна ядреного коньяка и чего-то ещё, кислого, тошнотворного.

- А-а-а, - протянул он, вваливаясь в кабинет и с размаху прикрывая за собой дверь. Та захлопнулась с глухим стуком, отрезая мне путь к спасению. - Наша… победительница. Трудится. Пашет. Строит из себя великого учёного.

Я медленно встала из-за стола, чувствуя, как ноги становятся ватными. Барсик на подоконнике проснулся, поднял голову, настороженно глядя на незваного гостя. Его уши прижались к голове - верный признак, что коту что-то не нравится.

- Сергей Александрович, - сказала я как можно ровнее, хотя голос предательски дрогнул. - Уже поздно. Кабинет закрыт. Приходите завтра, в рабочее время.

- Завтра? - Он рассмеялся - хрипло, надрывно, и этот смех эхом разнёсся по пустому коридору. - Завтра будет поздно, Алиска. Завтра ты уже будешь строить из себя начальницу, подписывать бумажки, командовать… А я что? А я - консультант. Почётный пенсионер. Динозавр, который должен уступить дорогу молодым. Так Иван Фёдорович сказал, да? - Он шагнул вперёд, пошатываясь. - Так все теперь говорят?