- Ну что, Кольцова, - сказал он тихо, чтобы никто не слышал. - Поздравляю. Ты только что получила под своё командование не просто грант. Ты получила войну. Настоящую. С окопами, артобстрелами и диверсиями в тылу. - Он помолчал, глядя на меня с той особенной, отеческой теплотой, которая появлялась у него только в самые важные моменты. - И знаешь что? Я горжусь тобой. Чертовски горжусь.

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

- Георгий Александрович, я… я не знаю, справлюсь ли. Он не отступится. Вы видели его взгляд?

- Видел, - кивнул Вяземский. - Лучше бы не видел, но видел. И что с того? Ты думаешь, я не знал, на что иду, когда тащил тебя в этот проект? Думаешь, не понимал, что он сделает всё, чтобы тебя убрать? - Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. - Понимал. Знал. И всё равно пошёл. Потому что такие, как он, - Вяземский кивнул в сторону двери, - должны проигрывать. Хотя бы иногда. Хотя бы для статистики.

- Битва при Каннах, да? - спросила я, вспоминая свою недавнюю мысль. - Он - Ганнибал, а я - римский консул, который только что выиграл сражение, но проиграет войну, если не будет держать ухо востро?

Вяземский удивлённо поднял бровь, потом его лицо расплылось в одобрительной улыбке.

- А ты молодец, Кольцова. Думаешь. Анализируешь. Именно поэтому ты и справишься. - Он помолчал, глядя куда-то вдаль, поверх крыш, туда, где за горизонтом начиналась бесконечная степь. - Только в нашей истории римляне, как ни странно, в итоге победили. Да, они проиграли при Каннах. Потеряли десятки тысяч солдат. Но они не сдались. Они учились. Адаптировались. И в конце концов стёрли Карфаген с лица земли. - Он сделал паузу и добавил, глядя мне прямо в глаза: - Карфаген должен быть разрушен, Алиса. Метафорически, конечно. Но ты поняла.

Я поняла. Война только начиналась.

Мы помолчали ещё минуту. Где-то в коридоре смеялись студенты, пахло весной и свободой. А здесь, у окна, стояли два человека, которые только что приняли на себя командование в этой бесконечной, изнурительной войне.

- И ещё, Кольцова, - вдруг сказал Вяземский, и его голос стал совсем другим - не тем, каким он говорил о войне и тактике, а тёплым, почти взволнованным. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах что-то, чего никогда не видела раньше - гордость. Настоящую, отцовскую гордость. - Ты понимаешь, что это значит для твоей диссертации? Все эти материалы - курган, находки, твоя теория гибридизации - это же готовая кандидатская. Фактически, полевая работа этим летом даст тебе уникальный материал, о котором другие только мечтают. Ты сможешь не просто защититься - ты сделаешь работу, которая станет событием. Понимаешь?

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Диссертация. Моя диссертация, над которой я билась, которая казалась такой далёкой, такой недостижимой - она вдруг стала реальной. Осязаемой. Близкой.

- Вы думаете? - спросила я севшим голосом.

- Я не думаю, я знаю, - отрезал он. - Ты будешь не просто кандидатом наук, Кольцова. Ты станешь самым молодым кандидатом в университете. За всю его историю. - Он положил руку мне на плечо, и его ладонь была тёплой и тяжёлой, как броня. - Я горжусь тобой. Ты слышишь? Горжусь. И не смей меня подводить.

Я смотрела в его глаза, влажные от непрошеной влаги, и чувствовала, как по моим собственным щекам снова текут слёзы. Но теперь это были другие слёзы. Не страха. Не отчаяния. А благодарности. И надежды.

- Спасибо, Георгий Александрович, - прошептала я. - За всё. За веру. За то, что не бросили. За то, что научили меня не бояться.

- Иди уже, - он махнул рукой, пряча глаза. - Иди, обзванивай команду, составляй планы. Завтра с утра жду тебя с предварительными набросками. И помни, Кольцова: война войной, а диссертация - по расписанию.

Я улыбнулась сквозь слёзы, кивнула и вышла из зала.

***

Вечером того же дня я сидела в своей квартире, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку на стене. За окном давно стемнело, но я не зажигала свет - сидела в темноте, слушая, как за стеной работает лифт, как где-то далеко лают собаки, как город живёт своей обычной, не моей жизнью.

Входная дверь распахнулась без стука. Анька, примчавшаяся, как только узнала новости (телеграф у неё работал быстрее любого интернета), ворвалась в квартиру, как ураган, скинула пальто прямо на пол и замерла посреди комнаты, уперев руки в боки.

- Так, - сказала она тоном полководца, оценивающего поле боя. - Я всё знаю. Рассказывай.

- Ты и так всё знаешь, - устало улыбнулась я.

- Знаю факты. Хочу эмоции. Давай, Кольцова, колись. Что ты чувствуешь? Страх? Трепет? Желание немедленно всё послать и уехать в Вересов к бабе Мане?

Я засмеялась - неожиданно для самой себя.

- Всё сразу. И ничего конкретно.

- Понятно, - кивнула Анька, плюхаясь на диван рядом со мной. - Шок второй стадии. Сейчас будем лечить.

Она металась по моей маленькой кухне, размахивая руками и периодически вскрикивая что-то нечленораздельное. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри потихоньку оттаивает тот ледяной ком, который сковал меня после взгляда Сергея Александровича.

- Ты понимаешь, что это значит? - вопила она, взлохмачивая свою огненную гриву. - Ты - руководитель! Ты будешь командовать этими… этими… - она запнулась, подбирая слово, - академическими мамонтами! Будешь раздавать указания, подписывать бумажки, ругаться с бухгалтерией из-за каждой копейки! А этот гад, - она ткнула пальцем в сторону окна, за которым, по её твёрдому убеждению, скрывался Сергей Александрович, - будет сидеть и смотреть на тебя, как удав на кролика, и ждать, когда ты оступишься! И ты оступишься, Кольцова, потому что все оступаются! Вопрос - что ты будешь делать, когда упадёшь?

- Вставать, - ответила я просто.

Анька замерла, потом расплылась в улыбке.

- Правильный ответ. Ладно, есть у меня ещё один вопрос. Что там твой баскетболист? Радуется? Переживает? Шлёт воздушные поцелуи через окна?

Я слабо улыбнулась. Данила. Я ещё не успела ему ничего рассказать. День был такой безумный, что я даже не заглядывала в телефон.

- Ань, - сказала я, - можно я завтра буду паниковать? Сегодня я хочу просто… побыть.

- Бывай, - кивнула она, вставая и подбирая с пола пальто. - Но имей в виду: завтра я приду с шампанским, и мы будем праздновать так, чтобы в Москве слышно было. А сейчас - отдыхай, командир. Завтра тебе предстоит великое дело - рулить наукой.

Она ушла, оставив после себя лёгкий запах духов, беспорядок в прихожей и ощущение, что даже в самой тёмной ночи есть кто-то, кто готов зажечь фонарик.

Я взяла телефон. Сообщений от Данилы было несколько - коротких, сдержанных, но в каждом чувствовалось беспокойство. Я перечитывала их одно за другим, и с каждым прочитанным словом внутри разгоралось тепло.

«Слышал, у вас там что-то важное. Как ты?»

«Алиса, если нужна поддержка - я рядом. Просто знай».

«Молчание - хороший знак? Или плохой? Я волнуюсь».

Последнее пришло минут двадцать назад:

«Если ты не отвечаешь, потому что празднуешь - я рад. Если потому что плохо - я приеду. Напиши только одно слово: "всё хорошо" или "плохо". Больше ничего не надо».

Я набрала ответ, улыбаясь в темноту:

«Всё хорошо. Грант наш. И ещё кое-что… Я теперь руководитель. Настоящий. С бумажкой, полномочиями и, кажется, пожизненным правом на мигрень. Расскажу завтра. Спокойной ночи».

Ответ пришёл через минуту, но мне показалось - через секунду:

«Я никогда не сомневался. Ты рождена для этого. Спокойной ночи, Алиса. Ты - лучшая. И помни: я всегда рядом. Даже когда ты не просишь».

Я отложила телефон и закрыла глаза. Война - войной, но в этой войне у меня были союзники, за которых стоило сражаться. Вяземский, который смотрел на меня с отцовской гордостью. Анька, готовая броситься в бой с любым врагом. И Данила, чьи сообщения согревали лучше любого чая.