Она была высокая, даже рядом с его почти двухметровым ростом. Почти идеальна и одетая в пальто цвета капучино, с волосами, уложенными так, словно над ними работала целая команда стилистов, вооруженная феном, стайлером и заклинаниями против ветра. Её рука, в элегантной кожаной перчатке, лежала на его руке, и она что-то говорила, улыбаясь. Улыбка была красивой, отрепетированной, как у телеведущей, объявляющей о начале теленовостей.

Я замерла за колонной, словно вор. Сердце застучало где-то в горле.

Это была не просто знакомая. Это былаегодевушка. Все в их позах, в этом касании, кричало об интимности. О привычке. О праве.

Данила слушал её, кивал. Его лица я не видела, только профиль - напряженный, без тени его обычной насмешливой легкости. Он выглядел... как взрослый. Солидный. Чужой. Таким я его ни разу и не видела.

Потом она подняла руку и поправила ему воротник свитера. Этот простой, домашний, почти супружеский жест обжег меня сильнее любой их улыбки. Так поправляют того, ктотвой. На чью опрятность имеешь право.

В глазах потемнело. Коробка с чайником вдруг стала невыносимо тяжелой, как будто внутри был не бытовой прибор, а все мои глупые надежды.

«Вот оно что. Всё это время, пока он подвозил меня и спорил о музыке, у него есть... она».

Мысли путались, наскакивая друг на друга.

«Что это было? Спорт? Охота на недотрогу-преподавательницу? Развлечение для перерыва между тренировками и встречами с настоящей девушкой?»

Я почувствовала себя последней дурой. Дурой, которая поверила в его«быть может, вы мне нравитесь», в его заботу о растянутой лодыжке, в этот дурацкий, въевшийся в память мятный запах в его машине. В ушах заложило, словно мы резко поехали вниз с горки. А с нее не поехали, а кубарем покатились.

Они повернулись и пошли в другую сторону. Он положил руку ей на спину, и этот жест был таким естественным, таким отточено - привычным...

Я стояла, не двигаясь, как истукан, пока они не скрылись в безразличной толпе покупателей. Потом медленно, как лунатик, поплелась к выходу. На стоянке я поймала взгляд водителя, кивнула ему и ввалилась на сиденье, закрыв глаза и приказывая себе не превращаться в героиню мелодрамы.

Горло сжал ком, горячий и несправедливый. Но я не позволила себе заплакать. Вместо этого во мне закипала ярость. Не на него. В первую очередь - на саму себя. За эту неделю сладкой дремы. За то, что позволила себе расслабиться.

Вечером, когда я уже сидела в своей квартире, уставившись в стену, телефон завибрировал. Сообщение от Данилы.

«В понедельник в 7.30, как обычно? Или ну его и будете спать?»

Я смотрела на экран, представляя, как он пишет это, возможно, сидя рядом с той девушкой в каком-нибудь дорогом ресторане. Или у себя дома, в интерьерах, которые ей же и подобраны. Мне было все равно.

Пальцы сами, будто на автомате, потянулись ответить. Я написала:

«Не надо. Я сама».

Он ответил почти мгновенно:

«Что-то случилось?»

«Ничего. Всё нормально»,- это было самое ненормальное и лицемерное сообщение в моей жизни. Настоящий шедевр самообмана.

Он больше не писал. Видимо, счел капризом. А я так и сидела, уставившись в одну точку на обоях, с полной ясностью понимая, что наша странная, нелепая, зарождающаяся дружба(или что бы это ни было)только что закончилась. Не успев начаться. Возможно, оно и к лучшему.

И самое главное, самое обидное - он даже не узнает, почему. А я никогда не дам ему шанса что-либо объяснить. Потому что некоторые вещи не объяснить. Их можно только видеть. И верить своим глазам. Даже если они смотрят на глянцевую открытку, которая оказалась столь обманчивой.

Зеркало в роскошной гардеробной Драматического театра отражало незнакомку. Я покрутилась перед ним, слыша, как шелк платья шепчет что-то одобрительное. Наряд я в последний момент выцарапала из глубин шкафа - длинное платье цвета бордо, с открытыми плечами и облегающим лифом, которое я купила, в приступе веры в светлое будущее. С тех пор оно висело без дела, как артефакт моей кратковременной романтической фазы. Сейчас оно сидело идеально, подчеркивая то немногое, что у меня есть, и скрывая все, что нужно.

Прическу я оставила в своем фирменном пучке, но сегодня он был небрежным, собранный из локонов, несколько прядей небрежно из него торчали. В ушах - скромные серебряные серьги-гвоздики. На руках белые шелковые перчатки. На меня в зеркало смотрела Леди.

Из-за спины возникло отражение Вяземского. Мой научрук преобразился. Вместо привычного серого костюма на нем был темно-зеленый, почти изумрудный смокинг, идеально сидящий на его подтянутой фигуре. Галстук-бабочка. Лысина была тщательно отполирована, а в глазах горел огонек предвкушения главного сражения.

Пространство театрального фойе напоминало гигантскую драгоценную шкатулку, которую вскрыли прямо перед нашим приходом. Воздух был густым и сладким, как сироп, - пахло хвоей, засахаренным миндалем, воском для паркета и дорогим парфюмом с нотками кожи и жасмина. Этот аромат ударил в голову, вызывая лёгкое головокружение.

Оформление было выдержано в стиле старинного зимнего бала. Громадная, в три яруса, ель, упиравшаяся в лепной потолок, была украшена не кричащими диодными гирляндами, а тысячами восковых свечей в миниатюрных позолоченных подсвечниках. Их трепещущий свет отражался в бесчисленных хрустальных подвесках и матовых шарах цвета слоновой кости и тёмного золота. По стенам вились гирлянды из живого серебристого эвкалипта, веточек омелы и рубиново-красных ягод остролиста. Казалось, будто сам лес, притихший и завороженный, пришёл на этот праздник.

Люди составляли не менее важную часть декораций. Это был настоящий бомонд, о котором так восторженно говорил Вяземский. Дамы в платьях из тяжёлого атласа, парчи и шифона переливались, как диковинные рыбы в аквариуме. Блеск страз, шелест шёлковых юбок, мерцание жемчужных нитей - всё сливалось в гипнотизирующую какофонию роскоши. Мужчины во фраках и смокингах были сдержанным, но идеальным фоном, их тёмные силуэты оттеняли яркость дам. Повсюду слышался нарядный, приглушённый гул - смех, звон бокалов, светская беготня. Это жужжание было похоже на звук улья, полного золотыми пчёлами.

Откуда то сверху зала доносилась музыка - живой струнный квартет исполнял вальсы Штрауса. Звуки скрипок лились плавно и томно, словно ленты, обвивающие танцующих. Они не заглушали разговоров, а лишь создавали акустический фон, придавая происходящему сюрреалистичное, кинематографическое качество. Каждый жест, каждое движение гостей казались частью тщательно отрепетированного спектакля.

Среди этого блестящего муравейника ловко сновали официанты - безмолвные и невероятно проворные. В их белых перчатках, как в фокусе, сходились все лучи этого праздника. Они держали серебряные подносы, уставленные узкими флейтами с шампанским, где пузырьки поднимались бесконечной игривой вереницей. Они возникали перед вами бесшумно, как джинны, исполняя любое желание, выраженное лишь намёком взгляда. Я машинально взяла бокал, чувствуя, как холодное стекло приятно обжигает пальцы. Шампанское было таким же, как и всё вокруг - лёгким, игривым и до тошноты идеальным.

В этом ослепительном водовороте я чувствовала себя чужой. Моё бордовое платье, ещё недавно казавшееся мне верхом элегантности, здесь, на фоне этой студии кинематографического гламура, выглядело простовато и старомодно. Я крепче вцепилась в локоть Вяземского, понимая, что этот вечер - не праздник, а очередное испытание на прочность, где каждому отведена своя роль. А моя, судя по всему, была ролью живой приманки в этой позолоченной, пахнущей мёдом и лицемерием, ловушке.

Георгий Александрович, исполняя роль моего гида в этом мире позолоченной ловушки, то и дело наклонялся ко мне, понижая голос до доверительного шепота.