Любой нормальный человек, не знакомый с Барсиком, счёл бы это прекрасной новостью. Возможно, даже подумал бы, что ему наконец-то повезло, что можно спокойно поработать, не отвлекаясь на кошачьи выходки. Но я - нет. За два с половиной года совместной работы, за бессонные ночи и вылазки на кафедру ради спасения документов я усвоила простую, но очень важную истину: если Барсика не видно и не слышно, значит, где-то происходит катастрофа. Не мелкая неприятность, не бытовое неудобство, а самая настоящая, масштабная катастрофа с возможными разрушениями, жертвами и последующим разбирательством.

Мы вернулись с репетиции экспедиции накануне вечером - уставшие, но довольные, с запахом костра и сосен, въевшимся в одежду. Всю обратную дорогу я сидела у окна и смотрела, как закатное солнце окрашивает поля в оранжево-розовые тона, и впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой. Почти спокойной. Данила сидел на заднем ряду и что-то обсуждал с Максимом, и его смех время от времени разносился по салону, заставляя меня невольно улыбаться. Барсик спал на коленях у Вяземского, свернувшись калачиком, и даже он казался расслабленным и довольным.

Но утро следующего дня показало, что иллюзия спокойствия была обманчива.

Я медленно подняла голову от ноутбука, отрываясь от отчёта, который пыталась дописать уже второй час. В кабинете стояла та особенная тишина, которая бывает только в пустых помещениях - без шуршания, без дыхания, без движения. Я осмотрела кабинет. Подоконник, на котором обычно дремал кот, подставляя пузо утреннему солнцу, пустовал. Моё кресло, которое он считал своей законной собственностью, тоже было пустым. Шкаф, где он иногда прятался от студентов, отзывался пустотой. Даже коробка с архивными документами, которую кот особенно любил использовать в качестве лежанки - наверное, потому, что бумаги были тёплыми и пахли пылью истории, - тоже пустовала. Ничего. Ни хвоста, ни уха, ни даже намека на присутствие рыжего тирана.

Нехорошо. Очень нехорошо.

- Барсик? - позвала я, прислушиваясь.

Тишина. Только гул вентиляции и где-то далеко, за стенами, голоса студентов.

- Барсик, если ты опять залез в вентиляцию, предупреждаю сразу - я туда не полезу. У меня вчера была тренировка по выживанию в лесу, и я не собираюсь продолжать её в системе воздуховодов.

Тишина. Или мне показалось, что где-то за стеной раздался лёгкий шорох, но он тут же стих.

Я встала. Заглянула под стол - там стояла пыльная коробка с какими-то старыми журналами и больше ничего. Под шкаф - там валялась закатившаяся ручка, и больше ничего. За шторы - там было окно и подоконник, на котором лежал мой свитер, который я забыла, и больше ничего. Под батарею - там было темно и пыльно, но кота там не было.

Ничего. Кот исчез. Испарился. Растворился в воздухе, как дрон Максима на репетиции, только без возможности найти его на соседней сосне.

Через двадцать минут исчезновение приобрело официальный статус.

Потому что Мария Ивановна в библиотеке тоже не видела Барсика. Она его не видела с самого утра, и это, по её словам, было «ненормально, противоестественно и подозрительно». А это уже было серьёзно - если Мария Ивановна, главный библиотекарь нашего университета и, по совместительству, главный наблюдатель за всеми передвижениями кота, не видела его, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

- Утром приходил, - сообщила она, тревожно поправляя очки и хмуря брови. - Сидел возле каталога, как обычно, и мешал студентам работать. Выглядывал из-за стеллажа и смотрел на них так, будто они нарушали его личное пространство.

- Как обычно.

- Потом ушёл.

- Куда?

- Если бы я знала, Алиса Витальевна, я бы уже получила звание заслуженного котоведа России, - сказала она с неподдельным сожалением. - И, возможно, защитила бы диссертацию по кошачьей психологии.

Мы переглянулись. В её глазах я видела искреннюю тревогу - Мария Ивановна любила Барсика так, как любят только тех, кто разделяет с тобой рабочие будни уже много лет.

Ситуация становилась неприятной. Кот никогда не пропадал надолго. Он имел привычку исчезать на час-другой, но всегда возвращался, всегда появлялся в самый неожиданный момент, обычно с видом человека, который только что решил мировые проблемы. Но сегодня он не появлялся, и это было странно. Беспокойно. Тревожно.

Ещё через полчаса о пропаже знал весь корпус. Студенты, которые узнали новость, передавали её друг другу с такой скоростью, с какой обычно передают сплетни о профессорах. К обеду - весь университет. К трём часам дня поисковая операция приобрела масштабы федерального проекта.

Студенты обследовали аудитории - они заглядывали под парты, проверяли ящики, заглядывали за доски. Лаборанты проверяли подвалы - с фонариками и в рабочих халатах, будто искали не кота, а пропавший артефакт. Библиотекари осматривали стеллажи - с особенной тщательностью, как будто Барсик мог спрятаться между томами энциклопедий. Кафедра истории временно перестала заниматься историей. Все искали Барсика. Даже те, кто обычно жаловался на него, что он ворует бутерброды и шуршит на совещаниях, теперь с энтузиазмом участвовали в поисках.

Я стояла в коридоре и смотрела, как группа третьекурсников изучает пространство под лестницей на первом этаже. Они ползали там, как спецназ, переговариваясь шёпотом:

- Ты видишь что-нибудь?

- Нет, но тут пахнет котом.

- Ты уверен?

- Абсолютно. Я знаю запах Барсика. Он пахнет историей и наглостью.

- Это не научный подход.

- Это эмпирический подход, Ваня.

Я вздохнула и покачала головой. Поиски продолжались.

- Это ненормально, - пробормотала я, наблюдая, как ещё одна группа вооружилась фонариками и отправилась проверять туалеты.

- Конечно ненормально, - согласился Вяземский, который стоял рядом и наблюдал за происходящим с видом человека, который уже всё видел, но каждый раз удивляется человеческой способности создавать драму из ничего. - У нас научное учреждение. Мы должны заниматься раскопками, а не поиском рыжего террориста, который в очередной раз решил испытать нашу нервную систему на прочность.

- И что вы делаете?

- Руководитель обязан лично контролировать операцию, - ответил он с абсолютно серьёзным лицом. - Это мой долг перед наукой.

- Наукой?

- Котоведением, - уточнил он, и я заметила, как уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.

К четырём часам дня появился Данила.

Я даже не удивилась. В последнее время я перестала удивляться его появлениям - он появлялся ровно в те моменты, когда я меньше всего ожидала его увидеть, но больше всего нуждалась в его присутствии. Просто в какой-то момент я услышала знакомый голос в коридоре - он что-то спрашивал у студентов, и те оживлённо махали руками, показывая направление.

Он вошёл в кабинет, не постучавшись, и я подняла на него глаза. На лице у него было выражение человека, который услышал что-то важное и немедленно примчался разбираться.

- Что случилось? - спросил он, оглядывая мою тревожную физиономию.

- Барсик пропал, - сказала я, чувствуя, как в голосе появляется усталость.

- Давно?

- Четыре часа назад.

Пауза. Данила нахмурился, и его лицо стало серьёзным. Он почесал затылок, что-то обдумывая.

- Плохо, - сказал он, и прозвучало это как очень серьёзный диагноз.

- Спасибо за экспертное заключение, - усмехнулась я.

- Всегда пожалуйста, - ответил он, и на его лице мелькнула та самая мальчишеская улыбка, которую я так хорошо знала.

Он снял рюкзак, бросил его на стул и огляделся по сторонам, словно сканируя пространство на предмет возможных улик.

- Где последний раз видели?

Я неожиданно поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Потому что Данила говорил о поисках кота так, будто расследовал международное преступление. Он был серьёзен, сосредоточен, и в его глазах горел тот самый огонёк, который появлялся у него, когда он решал какую-то сложную задачу.

- В библиотеке, - ответила я. - Мария Ивановна видела его утром. Он сидел возле каталога и мешал студентам.