Минуты тянулись медленно. Где-то за домами хлопнула дверца машины, потом донеслись приглушенные голоса.

Наконец они вернулись. Пончик шел впереди, лицо его заметно помрачнело.

– Труп, – сказал он коротко. – Будем оформлять.

Худой с усами остановился посреди двора и огляделся.

– Чей участок?

– Дядь Васин, – ответил я. – Фамилию не подскажу.

Они переглянулись. Инспекторша развела руками, а Андрей-палочник по виду как будто и впрямь хотел, чтоб его приняли за упавшую после урагана ветку.

– Ладно, – сказал Пончик. – Опознать надо будет…

Они начали ходить по двору – медленно, внимательно. Смотрели на землю, на следы, на сарай, на забор. Осколки бутылки вчерашней уложили в пакет… Джек в доме взбесился еще сильнее, словно слышал чужие шаги и запах формы. Мне казалось, что все во сне происходит. Худой подошел к сараю и дернул дверь.

Она открылась с долгим скрипом.

В этот момент у меня в кармане пиликнул телефон. Я машинально достал его. Экран загорелся.

Сообщение от юриста.

«Максим, плохие новости. Суд отказал в УДО. Отец нарушил условия досрочного – новые показания от свидетеля. Срок продлят минимум на год. Держись, если что – звони».

Я прочитал. Потом еще раз.

В голове вдруг стало тихо. Настолько тихо, что даже лай Джека будто отдалился.

– Тут холодильник, – сказал худой из сарая. – А что в холодильнике-то храните? Мясо, заморозки какие?

– Аккуратнее там, – ответил Пончик.

Я смотрел на экран, где светились эти строки и казалось, они теперь выжжены у меня на сетчатке: закрыл глаза, а буквы все равно вижу. Я почувствовал, как меня кто-то трясет.

– Эй! – говорил Пончик. – Ты меня слышишь?

Я поднял голову.

Светлана Игоревна смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Андрей-палочник стоял рядом, бледный, с перекошенными очками. И тут внутри у меня что-то оборвалось. Сначала вырвался короткий смешок. Потом еще один.

Я попытался остановиться, но не смог.

– Ты чего? – сказал Пончик. А я согнулся пополам, держась за живот. Смех шел сам, как судорога, хриплый, срывающийся.

Перед глазами мелькали лица – мама, Уля, Рита… потом дядя Вася в колодце.

И эти слова на экране, что отец не выйдет. Теперь уже все кончено на сто процентов. И все, что я затеял было бесполезно в любом случае. Мне от этого так сделалось весело, что я все ржал и не мог остановиться, а они смотрели на меня.

Мне было смешно от их лиц тоже. Светлана Игоревна – в шоке и Андрей-палочник – с перекошенными очками.

Худой с усами вышел из сарая и остановился в дверях. Мне он показался теперь похожим на палочника, такого знаете, веточкой прикидывается. И я разразился новым приступом хохота.

– Товарищ лейтенант… – сказал он тихо.

Пончик обернулся, а я продолжал хохотать, упав на колени и колотя по полу ладонью.

***

Меня посадили в машину почти сразу. Сначала долго водили по двору, задавали одни и те же вопросы, потом кто-то сказал: «Ладно, поехали». Худой с усами держал меня за локоть, не грубо, но крепко. Пончик шел впереди и что-то говорил по рации.

Я почти не слушал.

Двор остался позади – сарай, крыльцо, калитка, все это как будто уехало назад вместе с дорогой. Джек все еще лаял в доме, и этот лай долго стоял у меня в ушах, даже когда машину тряхнуло на повороте.

– Значит, говоришь, мать в больнице? – спросил Пончик, обернувшись с переднего сиденья.

Я пожал плечами молча.

– А она у тебя в холодильнике лежит, – спокойно сказал он.

Я ничего не ответил.

Машина ехала медленно. За окном тянулись мокрые поля, редкие дома, серые полосы асфальта. Худой сидел рядом и время от времени косился на меня.

– Ты понимаешь, что это уже статья? – сказал он.

Я снова пожал плечами. В голове было пусто, как в колоколе, до сих пор гудели отголоски лая.

В отделении пахло старой краской и чем-то кислым. Меня посадили на стул у стены и оставили минут на двадцать. Потом позвали в кабинет.

За столом сидел другой – уже без формы, в свитере, с коротко подстриженной головой. Он долго листал бумаги, потом поднял глаза.

– Максим, да?

– Да.

– Ну что, рассказывай.

Я молчал.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула.

– Смотри. У нас два трупа. Один в колодце, второй в холодильнике. Это уже не просто история.

Я посмотрел на стол.

– Мать умерла сама.

– От чего?

– Рак.

Он записал что-то в блокнот.

– А в холодильник зачем положил?

Я долго молчал.

– Испугался, что всех в детдом отправят.

Он снова что-то написал.

– А сосед?

– Не знаю. Он пришел, попросил что-то посмотреть в люке. Заливает, сказал. Я отказался. Он пьяный был. Вы же бутылку видели, разбитую? У нас на участке. Это его.

Следователь покивал. Опять пошли вопросы. Одни и те же, по кругу. Когда умерла мать, кто знал, почему не вызвали скорую. Почему тело в сарае. Почему холодильник…

Иногда заходил другой человек, что-то шептал ему на ухо. Иногда меня выводили в коридор и снова заводили обратно.

Потом повезли куда-то еще – в больницу. Там долго разговаривали с врачами, потом снова в машину.

– Экспертиза покажет, вменяемый ты или нет, – сказал Пончик. – Но пока у тебя минимум сокрытие трупа.

Потом опять было отделение. Бумаги, подписи, какие-то протоколы. Я подписывал, почти не читая. Следователь время от времени задавал вопросы, но я отвечал коротко, иногда вообще молчал.

К вечеру меня снова посадили в машину.

– Повезем в изолятор, – сказал худой.

– Надолго?

Он пожал плечами.

– Там видно будет.

***

Ночью меня привезли в изолятор. Долго водили по коридорам, открывали и закрывали двери, что-то записывали в толстые журналы. Забрали ремень, шнурки, телефон. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что стою босиком на холодном полу и смотрю на собственные руки, как будто они принадлежат кому-то другому.

Камера оказалась маленькая. Две нары, стол, у стены раковина с облупившейся эмалью. Лампа под потолком горела тускло, желтым пятном, и от нее по стенам ползли длинные тени.

Я сел на край нижней койки. Матрас пружинил и тихо скрипнул. В голове было пусто. Только иногда всплывали какие-то обрывки – мокрая тропинка, лай Джека, крышка колодца, которая провернулась под ботинком.

Я провел ладонями по лицу и закрыл глаза. Хотелось просто лечь и не вставать больше никогда.

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь оно как-то растворяется. Может, ночь, может, утро. Потом дверь лязгнула и меня окликнули.

– Максим. На выход.

Я поднялся. Ноги немного затекли.

В коридоре стоял тот самый Пончик. Он листал бумаги и, кажется, даже не сразу заметил, что я вышел.

– К тебе пришли, – сказал он наконец. – Ненадолго.

Мы пошли по коридору. Шаги отдавались глухим эхом. Где-то за стеной хлопнула дверь, кто-то кашлянул. Воздух пах металлом, старой краской и чем-то больничным.

Комната для свиданий была маленькая и холодная. Посередине стол, у стены два пластиковых стула. И на одном из них сидела Рита. Она подняла голову, когда я вошел, такая похожая на маму.

Сначала я даже не узнал ее. Лицо осунулось, глаза красные, опухшие. Волосы кое–как собраны, как будто она делала это наспех, дрожащими руками.

Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. Потом она резко встала и подошла ко мне.

Обняла. Так крепко, что я почувствовал, как она дрожит всем телом. Плечи ходили вверх–вниз, дыхание сбивалось. Я осторожно положил руки ей на спину. Куртка у нее была холодная и пахла улицей.

– Макс… – прошептала она.

Я не знал, что сказать.

Она отстранилась и вытерла лицо рукавом. Слезы все равно продолжали катиться.

– Уля живая, – сказала она быстро, будто боялась, что не успеет.

Эти слова почему-то прозвучали глухо, как из-под воды.

– Врачи говорят… она очнется. Уже дышит сама. Ее перевели из реанимации.