«Бритта, Бритта, — размышлял Кузнецов, — сколько же крови ты мне попортила своими откровенными интервью, съемками в документальных лентах и участием в пропагандистских акциях. Мы-то полагали, что ты из идейных соображений, а оказалось, это — работа».

Такой агент за спиной Лубянки мог дорого обойтись восточногерманским товарищам. Здесь все было против правил. Игра в «кошки-мышки» без согласования со старшим братом была чревата серьезными последствиями. Тем более — такая крупная игра. «Столько грязи против нас, как этой певичке, мало кому удавалось произвести», — отметил про себя полковник.

Кузнецов основательно подготовился к встрече с артисткой: изучил досье и последние упоминания в масс-медиа. Он с досадой отметил, что контора проморгала важный факт — открытие музыкальной школы Линднер в Бонне. В этом была и его вина. Стоило пристальнее следить за источниками доходов подобных людей.

Как только лейтенант Дорохов сообщил, что певица на месте, Кузнецов отправился на Аденауэраллее. По дороге он купил скромный букет голландских тюльпанов и коробку вишни в шоколаде — из досье артистки резидент знал, что это ее любимые конфеты. Кузнецов искренне надеялся наладить контакт спокойно, без скандала и лишней нервозности.

В элегантно обставленной приемной безраздельно царила властная администраторша рубенсовских форм. Высокая, сильная, с вьющимися рыжими волосами до пояса, она производила впечатление непреодолимого препятствия на пути любого нежелательного посетителя.

— Добрый день, — улыбаясь, Кузнецов протянул ей визитку коммерсанта из Аргентины.

— Господин Альварес, чем могу быть полезна? — заинтересованно отозвалась она.

— Простите, как вас зовут?

— Элеонора. Элеонора Кордес, — ответила рыжая. — Что вас привело к нам?

— Я бы хотел договориться об уроках.

— Для вас? — удивилась администраторша.

— Нет, что вы! Для моей жены. Видите ли, мы собираемся вернуться в Германию, а супруга ищет любой повод, чтобы задержаться в Буэнос-Айресе. Выглядит, что мне удалось преодолеть все ее отговорки. Остался вот только последний предлог — уроки вокала. Я и подумал: если такая великая артистка, как фрау Бритта, согласиться позаниматься с моей дорогой Лотте, у меня появится шанс. Жить на две страны мне бы не хотелось.

Элеонора пристально осмотрела посетителя с ног до головы. Кузнецов и бровью не повел. Он не просто изображал коммерсанта из Аргентины — в этот самый момент он действительно был им.

ГЛАВА 4

ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ПЕРЕЛЕТ

У советника-посланника все валилось из рук. То, что Басова экстренно командировали в Москву, а он, Ледников, не знал об этом ничего, было настоящим ЧП. Его личным, персональным провалом. «Ну, нет, тут вы не угадали! — взвился Юрий Антонович. — Мы еще поборемся».

Он достал из внутреннего кармана пиджака письмо, адресованное одному из главных кремлевских оппонентов новой восточной политики. Несколько раз перечитав текст, Ледников пришел к выводу, что времени на отправку и ожидание ответа у него почти не осталось. Предстояло найти способ связаться с Михаилом Андреевичем так, чтобы Кузнецов ни о чем не узнал — во всяком случае, в ближайшие пару суток. А там, глядишь, резиденту станет уже не до Ледникова.

Юрий Антонович решил действовать на опережение. Он лихорадочно перебирал в памяти друзей и знакомых, служивших в Европе, надеясь найти того, кого можно использовать в качестве «почтового ящика». Прежде всего Юрий Антонович вспоминал должников — людей, которым помог продвинуться по служебной лестнице или поддержал в спорной ситуации. Он искал тех, кто жестко придерживался консервативных взглядов, не разделял новомодных устремлений к разрядке, или тех, на кого имел компромат. А таких за годы службы накопилось немало.

Записная книжка Ледникова напоминала шифровальный блокнот: она пестрела сокращениями, кодами и понятными одному ему пометками, в которых телефонные номера представляли собой лишь незначительную часть информации. Он не мог обратиться к коллегам ни здесь, в Бонне, ни в Вене, ни в Лондоне, хотя там было к кому. Все советские загранучреждения находились под тотальным контролем КГБ и местных спецслужб. Обойти это препятствие Ледников никак не мог.

И тем не менее он, кажется, нащупал выход. Получится громко, но эффективно.

Юрий Антонович решил сыграть на страхах поляков. В корпункте главного польского информационного агенства ПАП служил его старый знакомый Лешек Канцерович. К журналистике тот имел весьма отдаленное отношение. Впрочем, это не было секретом ни для немцев, ни для советских. Работа под дипломатическим или журналистским прикрытием в семидесятых годах была весьма распространенной практикой, и поляки не являлись исключением.

Юрий Антонович познакомился с Канцеровичем в пятьдесят шестом. Это были горячие деньки! Польские товарищи тогда решили, что изобрели свой собственный «польский путь» к коммунизму, и попытались вернуть к власти Владислава Гомулку. В Москве это восприняли как бунт. Однако, как бы «кукурузный» Никита ни сотрясал воздух, поляки взяли свое. Гомулка снова стал Первым секретарем ПОРП, а маршал Рокоссовский, до этого занимавший пост министра обороны Польской Народной Республики, отправился домой. Поднятые по тревоге советские войска вернулись в казармы.

Позже их пути пересеклись в Хельсинки, на консультациях по подготовке общеевропейского совещания, и старые связи возобновились. Канцерович, как и двадцать лет назад, оставался сторонником жесткой изоляции соцлагеря и догматической приверженности принципам марксизма-ленинизма. «Положа руку на сердце, — подумал Ледников, — больше всего этот поляк боится потерять бывшие немецкие земли, которые его страна при содействии Советского Союза получила по итогам Второй мировой войны».

Корпункт ПАП, как и большая часть других дипломатических и журналистских представительств, находился в Бад-Годесберге, на Кельнерштрассе, 64. Юрий Антонович знал, что Лешек Канцерович обычно обедает в ресторане «Тульпенфельд». Это было культовое место для бизнес-ланчей: рано или поздно здесь можно было встретить любого, даже самого недоступного персонажа. Канцерович, несмотря на нелюбовь к этой супермодной, но бездушной «стекляшке», каждый день ровно в половине первого занимал свой столик в середине зала. Главным блюдом для поляка был вовсе не шницель с картофельным салатом, а чужие разговоры. За обедом чиновники из близлежащих правительственных зданий становились куда болтливее — главное знать, в каком месте и в какое время нужно оказаться. Ледников решил использовать старого знакомого втемную. Если, конечно, получится.

Ровно без четверти час советник-посланник зашел в «Тульпенфельд». Густая немецкая речь время от времени перебивалась репликами на французском или английском. Накурено было так, что воздух, казалось, состоял не столько из кислорода, сколько из табачного дыма, но это являлось общим правилом — особенно для заведений, где собирались преимущественно мужчины. Канцерович, как и предполагалось, сидел на своем месте.

— Дорогой друг, — Ледников подошел к столику, за которым обедал поляк. — Не против, пообедать в моей компании?

— О, Юрий! Что-то долго ты собирался. Я, право слово, ожидал увидеть тебя еще на прошлой неделе, — ответил Канцерович.

— Это почему же? — удивился Ледников.

— Слышал, ты попал в немилость…

— Вот же чертов город! — не сдержался советский дипломат. — Не успеешь подумать, а весь Бонн уже в курсе.

— Что поделаешь, все мы тут собрались, чтобы поживиться чужими секретами, а в этом месте их больше, чем где-либо в Европе. Во всяком случае, сегодня. — Канцерович посмотрел собеседнику в глаза. — Говорят, твоя жена сходила не в ту библиотеку…

Юрий Антонович понял, что втемную не получится. Если дела пойдут так и дальше, то втемную скоро будут использовать его самого.

— «И на старуху бывает проруха», — Юрий Антонович ответил известной поговоркой.