Юрий Антонович со всем присущим ему красноречием обращал внимание старших товарищей на то, что инициатива посольства — это «политически близорукий и идеологически вредный шаг, фактически приравнивающий великое советское государство к мелкому средневековому торговому партнеру немецких княжеств». Он выставил эту идею как грубую ошибку Басова, которая непременно оскорбит немецких социал-демократов и поставит под удар престиж СССР прямо во время визита Леонида Ильича. Ледников не сомневался: если эта записка ляжет на стол к главному идеологу партии, из Москвы прилетит такая директива, что и Истомину, и Басову, и Кузнецову придется оправдываться перед Комитетом партийного контроля. А это уже не шуточки.

— Марфа, — громко крикнул он. — Иди сюда.

— Если ты хочешь еще коньяка, — быстро оглядев комнату, с порога заявила Марфа Григорьевна, — то на меня даже не рассчитывай. И вообще, Юра, бросай пить! Думать надо на трезвую голову!

— Учить меня будешь⁈ — Ледников резко вскочил с кресла. — Если бы не твои дурацкие проделки, сейчас бы сидели в правительственной ложе рядом с Екатериной Алексеевной и смотрели балет! А не грызли друг друга в этой чертовой дыре!

— Мне кажется, мы уже обсудили этот вопрос со всех сторон, — хладнокровно ответила она, неторопливо проходя в глубь кабинета. — Не вижу смысла возвращаться к тому, что изменить и исправить нельзя.

— Вот как ты заговорила! — рявкнул Ледников.

— Юрочка, как мужчина ты так себе, тут уж ничего не поделаешь, — безо всякого стеснения била ниже пояса Марфа, — но как дипломат… Ты же всегда был мастером политической комбинации! И куда все делось? Наступили на хвост, и ты сразу сдулся, лапки сложил?

— Дрянь! — Ледников со всего маха грохнул бокалом по столу, так что остатки коньяка разлетелись по всей комнате. — Дрянь!

— Что это? — она, не обращая ни малейшего внимания на его возмущение, схватила со стола докладную записку на имя Суслова, бегло пробежалась глазами по тексту. — Ты совсем с ума сошел, Юра? Очумел на старости лет?

— Ты… Ты еще смеешь давать мне советы, Марфа⁈ Если бы не твои глупые, бабские интриги за моей спиной, если бы не этот недоумок Зотов, если бы не твои грязные хотелки, я бы сейчас…

— Что, «ты бы сейчас»? — перебила она его ледяным смешком. — Пока ты мечтал про кресло Истомина, выскочка Басов тебя по всем параметрам обскакал на раз-два! Вот где ты сейчас!

Она нарочито медленно вытащила из кармана своего нейлонового халата длинную тонкую сигарету и закурила. Не оборачиваясь, Марфа Григорьевна подошла к радиоприемнику и крутанула ручку, включив его на полную мощность. Угрюмую тишину кабинета мгновенно разорвал плотный, оглушительный поток немецкого джаза.

— Кричи, не кричи, если тебе от этого легче, мне все равно, — спокойно заметила она. — Моя вина есть, я ее не отрицаю. Я попалась на ровном месте. И это очень досадно. Но сейчас, Юра, речь не обо мне. Речь идет о тебе, — Марфа Григорьевна брезгливо покрутила перед самым носом мужа исписанными листами его доноса в Москву.

— И кто принесет Суслову эту бумагу? — тихо спросила она. — Ты? Отстраненный от дел дипломат, жена которого дала признательные показания контрразведке?

— Об этом никому не известно! — неуверенно взвизгнул он.

— Серьезно, Юра, очнись. Как только эта писанина ляжет на стол в ЦК, Суслов первым делом наберет Андропова, — безжалостно продолжала Ледникова. — Юрий Владимирович покажет ему рапорты Кузнецова на нас с тобой. И твоя идеологическая записка в ту же секунду превратится в банальную месть уязвленного чиновника. Ты сам себя закопаешь, понимаешь ты это своим дипломатическим умом?

Ледников сделал очередной глоток коньяка. Не то чтобы ему очень хотелось, но нужно было выиграть время, чтобы сохранить лицо. Слова жены попали в самую точку. Аппаратная логика подсказывала: в этой системе жаловаться из положения побежденного означало подписать себе окончательный приговор.

— И что ты предлагаешь? — выдавил он из себя, стараясь не пересечься взглядом с женой. — Смириться? Смотреть, как Басов получает орден за идеальную подготовку визита Леонида Ильича?

— Отчего же, Юрочка⁈ Переждать, — ее голос стал вкрадчивым и коварным. — Дни культуры закончатся. Плисецкая уедет. Фурцева вернется в Москву. Хвалить их будет в высоких кабинетах. Особенно твоего Басова! Вот тут мы и нанесем удар.

— Какой удар? — не понял Ледников. — Что ты несешь?

— Объясни мне, пожалуйста, а чем вызвана эта грандиозная суета вокруг подарка? — Марфа Григорьевна с удовольствием сделала очередную затяжку.

— Да, понимаешь, до Истомина дошло, что Брандт подарит нашему «Мерседес», — хмуро пояснил Юрий Антонович.

— Прекрасно!

— Вот в посольстве и решили, что хохлома и палех будут бледно смотреться на таком фоне.

— Это они зря, очень зря, — Марфа Григорьевна даже потерла руки от накатившего на нее возбуждения.

— Почему зря? — совершенно искренне не понял Ледников.

— Потому что лучше уж хохлома, чем совсем с пустыми руками. Тем более — после такого роскошного подношения, как «Мерседес».

— О чем ты говоришь? — Ледников окончательно перестал поспевать за ходом мыслей своей жены.

— Мы украдем этот ларец! — прошептала она ему в самое ухо. На фоне радиоприемника ее голос прозвучал как змеиное шипение.

— Что мы сделаем? — Юрий Антонович уставился на нее, решив, что ослышался.

— Юрочка, не прикидывайся глухим. Мы его у-кра-дем! — Марфа Григорьевна повторила по слогам.

— Я вижу, ты еще в шпионов не наигралась, — он обреченно махнул рукой и потянулся к коньяку. — С ума сошла на этой почве…

— Ну уж нет, — хищно усмехнулась она. — Теперь пусть Вольф старается. Должна же быть от его ведомства хоть какая-то польза для нашей семьи.

Ледников в полном недоумении уставился на жену. Такого опасного поворота он точно не ожидал.

— И как ты заставишь руководителя Штази пойти на это? — спросил он, невольно понижая голос, несмотря на грохот радио.

— Ну, кое в чем наши интересы сейчас полностью совпадают… — Марфа Григорьевна загадочно улыбнулась, выпуская очередную струю сизого дыма.

Дорогие читатели, важные новости:

Финальная глава «Дипломата 2» и первая глава «Дипломата 3» выйдут одновременно!

Когда? В ночь с воскресенья на понедельник, 6 июля в 00:00 по московскому времени. Уже завтра ночью!

Готовьтесь узнать развязку второй части и сразу же заглянуть в продолжение истории!

ГЛАВА 20

В ПОИСКАХ СМЫСЛОВ

В малом лекционном зале Дортмундского университета, где проходила творческая встреча с советской делегацией Союза писателей, яблоку негде было упасть. Немецкие студенты-слависты, левые интеллектуалы и журналисты сидели даже на ступеньках проходов. Над сценой висела афиша со строгой рекламой Дней культуры СССР.

Альбина и Стрелец с трудом нашли место в десятом ряду. Из-за гула сотен голосов, специфического запаха трубочного табака и сигаретного дыма в помещении было душно. Советник осмотрелся: на фоне вельветово-твидовой преимущественно бородатой, если речь шла о мужчинах, немецкой публики оперативники Кузнецова смотрелись чужеродно и слишком узнаваемо. Облаченные в одинаковые серые костюмы не самого модного кроя, они выделялись за версту, даже несмотря на робкие попытки изобразить студентов и конспектировать каждое слово спикеров. «Надо будет подсказать Игорю, — решил Стрелец. — Пусть поработают над внешним видом своих людей».

На сцене, за длинным утилитарным столом, сидели советские авторы. В центре выделялся грузный Веремеев — прозаик старшего поколения в строгой номенклатурной «тройке», который уже полчаса вещал о «великой миссии социалистического реализма». Но публика ждала не его. Все взгляды были прикованы к молодому, резкому поэту в неформальном вельветовом пиджаке и с небрежно повязанным шелковым шарфом. Весь его облик говорил о том, что для местной свободолюбивой аудитории он «свой». Литератор сидел, подперев подбородок кулаком, и тоскливо крутил в пальцах пустой стакан из-под воды.