— Времена меняются, — вкрадчиво начал генерал. — Гийом — это наша лучшая, самая секретная разработка. Да… автономная, если так можно выразиться, но лучшая.

— Нет, Маркус, это — твой самый худший провал. Твой позор.

— Ты можешь говорить что угодно, но это мой человек сидит под крылом у канцлера Федеративной Республики, а не твой, — Вольф выпустил струйку дыма. — Вот это — факт! А все остальное, как там у вас любят говорить, — разговоры в пользу бедных.

«Однако выдержки и наглости ему не занимать!» — подумал Игорь Прокопьевич.

— Ну да, уровень секретности такой, что про это знают даже журналисты, — это был удар ниже пояса. — Такими темпами очень скоро твоя умопомрачительная шпионская операция станет достоянием домохозяек и детей дошкольного возраста. А мы будем только успевать отряхиваться от дерьма. От вашего дерьма! Вот это — факт!

— Вот видишь, — с ухмылкой ответил генерал. — Мы в одной лодке.

— Твои люди, — Кузнецов намеренно пропустил язвительную реплику Вольфа, — твои люди начали заметать следы и устроили пальбу перед воротами советского посольства. И твой Гийом — это далеко не первая операция за нашей спиной. Бритта Линднер! Когда ты успел ее завербовать?

— Лет шесть назад, — глухо ответил Вольф.

— Ты заставил ее лить грязь на Советский Союз. Для чего? Хотел донести до господ в Бонне, что с варварами из Кремля нельзя иметь дел? Разве что самую малость, да и то — исключительно через вас?

— Откуда ты знаешь про Бритту? Она ведь даже не успела дойти до посольства, — в голосе генерала впервые промелькнула тень растерянности.

— От верблюда, Миша, — Кузнецов вытащил из папки перехваченную шифровку об устранении журналистки Агнеты Дорст и швырнул ее на стол. — Узнаешь руку мастера?

— Ошибка исполнителя, — Вольф даже не взглянул на бумагу.

— У ворот советской дипмиссии? Накануне визита на высшем уровне!

— Исполнитель должен был ликвидировать Дорст. Но эта Бритта перепутала нам все карты, — как ни в чем не бывало отозвался Вольф.

— Маркус, какая-то несчастная, измученная потерями женщина перепутала тебе — королю комбинаций и ликвидаций — все карты? — Кузнецов подошел вплотную к генералу. — В Москве есть мнение, что вы устроили эту провокацию против нас намеренно.

В комнате повисла удушающая тишина. Маркус Вольф медленно подтянул папку к себе, начал перебирать фотографии с места убийства артистки. Игорь Прокопьевич прекрасно понимал: для немца эти снимки не новость, тот просто тянул время, подбирая слова.

— Что требует Председатель? — наконец Вольф задал главный вопрос.

— Первое: полное и безоговорочное сворачивание любой оперативной активности твоих групп в Дортмунде и Бонне на время проведения Дней Советского Союза и визита Леонида Ильича, — Кузнецов подкрепил свои слова резким жестом. — Второе: не приближаться к Агнете Дорст на пушечный выстрел. Журналистка должна просто потерять интерес к теме. И помни, Миша: ни один волос с ее головы упасть не должен.… Третье: детальный, пошаговый отчет по Гийому для Юрия Владимировича. Активность агента свести к нулю. Любой его шаг только с санкции Москвы. На все про все у тебя ровно сутки. Время пошло.

Кузнецов собрал фотографии, закрыл папку и засунул ее обратно в портфель.

— Мы защищаем хрупкий мир, коллега, — полковник обернулся с порога. — И никто тебе не позволит своевольничать.

— Ну, время у меня еще есть… — зачем-то сказал Вольф.

— Сутки. На все!

— Зря ты отказался от кофе, Игорь, — негромко бросил он в спину советскому разведчику. — У меня он сегодня отличный.

— Я уж как-нибудь из рук нашей Серафимы Павловны. Надежней как-то.

Кузнецов вышел из кабинета в противоречивых чувствах. С одной стороны, он выиграл этот раунд. С другой — полковник как никто другой знал, что только что вступил в открытый конфликт с одним из самых опасных людей на планете. Да, за спиной Кузнецова стояла великая страна. Однако, как наглядно показала история с Гийомом, далеко не все союзники трактовали это понятие однозначно. Авторитет Москвы уже не пугал Вольфа так, как прежде. Поэтому, отказываясь от кофе в кабинете генерала, Игорь Прокопьевич делал это вполне осознанно. На войне спецслужб вежливость порой имела слишком высокую цену.

ГЛАВА 17

СТРЕЛЕЦ ЕДЕТ В ДЮССЕЛЬДОРФ

Трасса А555, соединявшая Бонн с Кельном по пути на Дюссельдорф, была открыта в тридцать втором году и считалась первым немецким автобаном. К семидесятым ее полностью модернизировали. BMW Стрельца мчал по идеальному трепхполосному бетонному покрытию. Машина благодарно урчала. Этому передовому продукту баварского автопрома, как и его хозяину, требовалась скорость. Стрелец любил быструю езду. Даже находясь в закрытом салоне при хорошем разгоне он ощущал стремительный «ветер в волосах». Сменяющие друг друга пейзажи давали пьянящее чувство власти над временем и пространством.

И хотя до города, который на ближайшую неделю должен был стать центром советской культуры, оставалось всего около восьмидесяти километров, Стрелец торопился. Посольская рутина накануне визита Леонида Ильича задержала его в Бонне, и они с Альбиной выехали на час позже запланированного. Советник умело обходил юркие «Жуки», угловатые «Опели» и первые переднеприводные «Ауди», на равных соревнуясь с норовистыми «Порше» и тяжелыми консервативными «Мерседесами». Альбина то поглядывала на часы на приборной панели, то переводила взгляд на проплывающий за окном индустриальный пейзаж.

Дорога шла вдоль русла Рейна и вела их на север. В отличие от сочной, зеленой Баварии, здешние места были лишены всякой пасторальной романтики. Наоборот, трасса буквально дышала индустриальной мощью. С тех участков автобана, которые подходили ближе к воде, Альбина видела длинные, тяжело груженные углем и металлом самоходные баржи, мерно идущие в порты Дуйсбурга.

Вдоль трассы в районе Весселинга Альбина буквально опешила от вида бесконечных километров надземных трубопроводов, тянущихся параллельно автобану. Они как раз проезжали мимо завода ROW — совместного предприятия химического гиганта BASF и нефтяной компании Shell — крупнейшего в Европе производителя пластика и полиэтилена. От циклопических серебристых эстакад и гигантских круглых резервуаров веяло чуждой, подавляющей мощью незнакомого Альбине мира.

— Милая, по этим трубам течет то, что впоследствии превратится в твои любимые заколочки! — Стрелец с улыбкой взглянул на жену.

«Это ж сколько их там может быть?» — в голове у Альбины пронеслась забавная мысль, и она не удержалась от смеха.

— Что тебя так развеселило, Альбинка?

— Да вот представила такую вязкую, тягучую массу, похожую на жевательную резинку. Она катится, катится, а на самом дальнем краю этих «американских горок» из трубы вылетают заколочки.

— Ну да, — усмехнулся Стрелец, вспомнив недавнюю семейную вылазку в бассейн. — А еще эти ваши дурацкие пластиковые шапочки с цветами и драконьей чешуей, надувные крокодилы и черт знает что еще.

Внезапно в салоне запахло серой, бензином и жженой химией.

— Костя, что это за вонь? — у Альбины от отвращения даже голос сел.

— Милая, смотри — это нефтеперерабатывающий завод. — Стрелец указал на высящиеся за окном ректификационные колонны и факелы. — Никогда раньше не видела, где делают топливо для нашего Малыша? — он ласково постучал по приборной панели BMW. — А еще сырье для твоего нейлонового плащика, чулок и зонтика, который я отвез в подарок Мирославе Семеновне?

— Он такой гигантский, кажется… — жена советника была поражена до глубины души.

Вид ревущих факелов, в которых сгорали попутные газы, по-настоящему напугал молодую женщину. Она попыталась мысленно охватить всю сложность и мощь этого безразмерного комбината, но его масштабы находились далеко за пределами ее воображения. А вот попытка представить людей, которые ежедневно работают внутри этого грохочущего стального лабиринта, увенчалась успехом. Альбина невольно поежилась. Сама она ни за какие коврижки не решилась бы провести здесь и часа.