Альбина, выросшая в семье дипломата, а теперь и сама — жена дипломата — никогда не страдала от провинциальной робости перед знаменитостями, но сейчас почувствовала легкое волнение. «Солярис», получивший Гран-при в Каннах всего год назад, перевернул ее представление о кино. Она сделала глубокий выдох, поправила ремешок сумочки и осторожно подошла к столику.

— Простите, что нарушаю ваш покой, — тихо произнесла молодая женщина.

Банионис вздрогнул, оторвался от журнала и посмотрел на нее снизу вверх. На его умном, характерном лице с тяжелым подбородком появилась теплая, интеллигентная улыбка. Он закрыл журнал и поднялся, слегка наклонив голову в вежливом поклоне.

— Ну что вы, присаживайтесь, пожалуйста, — его голос, слегка глуховатый, со знакомым всей стране мягким литовским акцентом, мгновенно располагал к себе. — Рад видеть соотечественницу в этом шумном месте. Вы тоже с нашей делегацией?

— Мой муж — советник посольства в Бонне, — Альбина присела в соседнее кресло, расправляя подол платья. — Мы только что приехали оттуда. Я не могла пройти мимо. Знаете, в Москве я смотрела «Солярис» трижды. То, что вы сделали в этой роли… это за пределами обычного актерского мастерства. Это так… так… психологично, — она посмотрела на собеседника своими огромными зеленовато-серыми глазами.

— Спасибо, — негромко ответил он. — Знаете, работать с Тарковским — это как… как добровольно пойти на операцию без наркоза. Андрей не требовал играть. Он требовал жить там, на этой станции, среди собственных призраков. Иногда мне казалось, что этот Океан действительно существует и вытягивает из нас всю душу. Немцы здесь много спрашивают про технические эффекты, про интерьеры станции, про то, как мы снимали Токио… Им интересен фасад. А ведь фильм совсем о другом. Он о совести. О том, что человеку нужен только человек, а не космос.

— Но лунный грунт мы все-таки привезли, — заметила жена советника, имея в виду советскую экспозицию, посвященную космосу.

— О да, — Банионис оценил ее иронию. — Люди думают, что все самое лучшее далеко и еще не случилось, в то время как может оказаться наоборот. Совсем наоборот.

— Да, именно так, — Альбина завороженно слушала актера. — Сцена в финале, где ваш Кельвин падает на колени перед отцом… Вы не поверите, я каждый раз плакала. Это ведь возвращение… возвращение после того, как ты заглянул в бездну.

— Вы очень тонко чувствуете, — Банионис уважительно посмотрел на жену советника. — Редко кто говорит со мной об этом. Чиновники от культуры все больше переживали, не слишком ли много в картине мистики и будет ли понятен финал советскому рабочему. Рад, что в нашем посольстве есть такие глубокие люди.

— Спасибо вам за этот разговор, Донатс Юозович. Для меня это самый ценный подарок за все Дни культуры.

ГЛАВА 19

У МАРФЫ ГРИГОРЬЕВНЫ СОЗРЕЛ ПЛАН МЕСТИ

Огромный зал дортмундского «Вестфаленхалле» гудел, как потревоженный улей. Немецкая публика, желавшая своими глазами увидеть, что такое знаменитый русский балет, заполнила партер и ярусы до отказа. Несмотря на высокую цену, все билеты были раскуплены заранее. В воздухе смешивались ароматы дорогого парфюма, табачного дыма из фойе и легкий шорох сотен фестивальных программок.

Стрелец вместе с Альбиной сидели во втором ряду центральной ложи. Спереди, чуть левее Екатерина Алексеевна Фурцева в элегантном темно-синем костюме с ниткой первоклассного жемчуга на шее благосклонно кивала немецким чиновникам и организаторам гастролей. Рядом с ней — посол Истомин с супругой. Время от времени он обращался к министру. О чем они говорили, Стрелец уловить не смог. Серафима Павловна Царева, расположившаяся позади них, сохраняла на лице выражение абсолютного, непоколебимого спокойствия. Дортмундский кризис с питанием артистов был полностью ликвидирован. Если бы в этот момент нашелся желающий спросить у нее, чему она радуется больше: премьере или помощи со стороны концерна Mannesmann, она бы не смогла однозначно ответить на этот вопрос.

Свет погас, зал замер в ожидании. В оркестровой яме взметнулась палочка дирижера, и пространство взорвалось тревожной, предвещающей катастрофу музыкой Родиона Щедрина. Началась «Анна Каренина» — первый балет, в котором Плисецкая выступила еще и в роли хореографа-постановщика. Альбине даже на мгновение показалось, что сейчас на сцену выкатится настоящий поезд. Но нет, это была она — непревзойденная прима Большого! Жена советника затаила дыхание, плотно прижав театральный бинокль к глазам.

Плисецкая в роли Анны Карениной не просто танцевала — она жила на сцене под прицелом сотен пристальных взглядов, ломая все привычные, академические каноны хореографии. Каждое ее движение, каждый излом тонких рук дышали трагедией, страстью и обреченностью человека, восставшего против удушающей морали высшего света. Альбина чувствовала, что переполняющие ее эмоции не были сугубо личными, а разделялись всем огромным залом. Благодаря гению советской балерины зрители, которые еще совсем недавно воспринимали друг друга сквозь призму вражды и противостояния, внезапно превратились в одно неразделимое целое. От этого мистического ощущения у молодой женщины по коже побежали мурашки. Она взволнованно посмотрела на мужа.

Стрелец не отрывал глаз от великой балерины. «Какая невероятная, гипнотическая сила, — думал он, наблюдая за ее стремительным танцем, вспоминая все виденные им в его прошлой жизни экранизации одноименного романа и явственно представляя, как когда-то скрипело перо Льва Николаевича, — Альбина права, это абсолютный космос».

— Костик, ты только посмотри на декорации, — шепнула она мужу. — А костюмы… Мама говорила, что сам Карден… Настоящий Пьер Карден шил костюмы для Плисецкой! Фурцева, по слухам, рвала и метала, не желая утверждать зарубежного кутюрье, но Майе Михайловне удалось настоять на своем выборе!

— Мне кажется, если бы она выступала на абсолютно пустой сцене и в простом тренировочном трико, от этого бы ничего не изменилось, — тихо ответил он ей, — не отрывая взгляда от театрального действия.

— Она, — Альбина осторожно указала пальцем в сторону Фурцевой, — и ее псы посчитали этот балет слишком чувственным, даже крамольным. — Хотели запретить, заставляли ее переписывать либретто, упрекали в полном отсутствии социалистической морали… И откуда ей только было взяться во времена Толстого⁈

— А ты-то как про все это узнала? — Стрелец с улыбкой повернулся к жене.

— Костик, не прикидывайся, — Альбина слегка ущипнула его за руку. — Мама рассказывала. Ты что, забыл, что они знакомы⁈

— Кто?

— Как кто? Мама и Майя Михайловна.

— Прости, в последнее время совсем не до того было, — Стрелец понял, что допустил оплошность. — Вылетело из головы.

— Так-то лучше, — Альбина откинулась на спинку кресла.

Он осмотрелся по сторонам. Фурцева, используя программку в качестве веера, лениво обмахивалась — ей отчего-то вдруг стало жарко. «Неужели поняла? — советник задал вопрос самому себе, не сводя взгляда с министра. — Поняла, что ни она, ни система не властны над этой удивительной артисткой? Что Плисецкая переживет их всех: и Брежнева, и Андропова, и ее саму. Какая же это странная привилегия — видеть Плисецкую вживую в ее лучший творческий период, наблюдать, как она яростно ломает любые стандарты и стереотипы».

В финале первого акта, когда музыка Щедрина достигла своего пика, Плисецкая замерла в трагической, изломанной позе под гаснущим лучом прожектора. В зале установилась гробовая тишина. А затем «Вестфаленхалле» буквально взорвался громом аплодисментов. С громкими криками «Bravo!» немецкие бюргеры в едином порыве повскакивали со своих мест. Екатерина Алексеевна неохотно поднялась с кресла. При всех идеологических сомнениях и многолетней номенклатурной привычке перестраховываться, безупречное искусство затронуло даже ее сухую чиновничью душу. Посол Истомин обернулся к советнику и благодарно кивнул.

— Костя… Это невероятно! — произнесла Альбина, стараясь перекричать несмолкающие овации. — Спасибо тебе, что взял меня с собой! Я прежде ничего подобного не видела! Это настоящий триумф. Наша культура сегодня вне конкуренции.