— Вот уж не думал, что твоя суровая супруга так опростоволосится, — продолжал поляк.- Я, признаться, всегда был уверен, что с этой стороны подвоха не будет.

— Смеется тот, кто смеется последним, — хмуро бросил Ледников.

— Если без шуток, то я желаю тебе удачи. Все эти новомодные деятели разрядки сами не понимают, что творят, — махнул рукой Канцерович.

— Ситуация не такая однозначная. Эти, — советский дипломат едва заметным движением глаз указал на зал, — требуют от Леонида Ильича признать протекторат ФРГ над Западным Берлином. — Так что все еще может перевернуться в обратную сторону.

— Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь!

— Политбюро никогда не пойдет на это!

— Серьезно? Как мне кажется, очень трудно повернуть вспять то, что уже признано всем миром, — возразил Канцерович. — Если бы не договор семидесятого года, я бы еще увидел какие-то шансы для отката. А так… маховик запущен. Слишком большие деньги и слишком большие интересы на кону.

— Ну, это мы еще посмотрим!

— Юрий, раскрой глаза. Уже Америка встала в очередь за Германией. А ты говоришь: «Посмотрим». Все хотят дешевый советский газ. Просто немцы оказались первее. И что бы они там ни мутили, я воспринимаю это как пробный камень… Или у вас все хуже, чем я думаю? — Канцерович пристально посмотрел на советского дипломата.

«Вот ведь мерзавец, и откуда он только знает», — подумал Юрий Антонович, но вслух этого говорить не стал. Его терпение было на пределе, а гордость — основательно задета.

— И что… польским коммунистам будет все равно? — высокопарно спросил он. — Сначала они оттяпают Западный Берлин, а потом захотят вернуть Силезию, Померанию и что там еще вам досталось?

— Юрий, не смеши меня, никто ничего не оттяпает, во всяком случае, у нас. А судьба Западного Берлина — это вопрос времени. Ракетами людей не накормишь. А с остальными товарами и у нас, и у вас дела обстоят похуже, чем у них. Давай ближе к делу: какую услугу я могу тебе оказать? Или ты просто хотел прокачать нашу позицию?

— Польша сильно потерпела во время Второй мировой войны…

— Тебя интересует, чтобы мы озвучили эти опасения в прессе? Или это между нами? — уточнил поляк.

— В печати!

Поляк задумался.

— Ладно, Юрий. Не знаю, для чего тебе это нужно. Но мы все равно ничего не изменим. Я могу тебе организовать одну-две заметки в маргинальной прессе, но на широкую дискуссию не рассчитывай. Мы свои интересы отстаиваем за закрытыми дверями и при выключенных микрофонах.

Альбина Басова собирала дочку на репетицию пионерского концерта, приуроченного к приезду Леонида Ильича Брежнева. Школьников ждали в посольском актовом зале. Девочка капризничала. Больше всего ее беспокоила буря за окном.

— Мама, мамочка, ну пожалуйста, — взмолилась Таточка, — ну почему ты не хочешь, чтобы я надела новые босоножки⁈

— Доченька, посмотри в окно! — ласково сказала Альбина. — Ты видишь, какой шторм! Непонятно, как добираться до посольства даже в резиновых сапогах, а ты хочешь в босоножках…

— Но мы же на машине… — не сдавалась девочка.

— Таточка, пока мы добежим до машины, от твоих новых босоножек останутся только воспоминания, а у тебя появится бронхит.

— Ну мамочка! — в глазах девочки заблестели слезы.

— Таточка, если ты заболеешь, то вообще не увидишь Леонида Ильича.

Девочка задумалась. Представив, как ее одноклассники встречают Брежнева, а эта задавака Зинка Томикова вручает ему букет, пока она сама сидит дома с замотанным горлом, Танюша разрыдалась по-настоящему.

— Маленькая моя, — Альбина крепко обняла дочку, — ну не стоят эти босоножки твоих слезок! Давай, успокойся, и будем собираться потихоньку.

— Н-е-т… — ситуация полностью вышла из-под контроля. — Н-е-т… Не буду!

— Ну хочешь, возьмем с собой твои босоножки? — Альбина была готова на все, лишь бы только дочка успокоилась.

В теплых объятиях матери девочка потихоньку затихла. «Вот что за день такой сегодня! Все покатилось вверх тормашками, — подумала жена советника Басова. — Костику — нелетная погода, Таточке — резиновые боты, мне — детские слезы». Ей захотелось махнуть на все рукой, залезть с дочкой под одеяло и читать ей сказки до самого вечера. Но это было невозможно.

Семьи советских дипломатов были жестко вовлечены в общественно-политическую жизнь посольства. Абсолютно все — даже такие маленькие дети, как их с Басовым доченька. Торжественные линейки, политинформации, концерты, конкурсы, выпуск стенгазет, дни юных химиков, физиков и Бог знает кого еще.

Сказать, что учебный процесс налажен идеально, было нельзя. Посольство и само теснилось в старом отеле, поэтому учебные классы оказались разбросаны и порой находились даже в жилых помещениях. Однако для торжественных мероприятий детей всегда собирали в главном здании дипмиссии.

На той самой сцене, где совсем недавно разразился скандал с женой Ледникова, двадцать второго апреля — к очередному юбилею Ленина — Таточку приняли в октябрята. Под звуки «Взвейтесь кострами, синие ночи» симпатичный парнишка из 5-го «Б» по традиции приколол рубиновую звездочку на ее школьную форму. Счастливы были все: и дети, и родители. «И вот сегодня такая непруха!» — Альбина ласково провела рукой по волосам девочки.

— Ладно, доченька, поплакали и хватит. На улице ливень, так ты решила еще и дома сырость развести! Пойдем, я заплету тебе косички, — женщина посмотрела на часы. — А то опоздаем.

Она усадила Танечку около трюмо, достала свою любимую массажную щетку и стала аккуратно расчесывать длинные белокурые волосы.

— Ах ты моя златовласка! — нежно мурлыкала Альбина. — Я сделаю тебе самую красивую прическу, твои подружки обзавидуются…

Таточка совсем притихла. Альбина осторожно разделила волосы на пробор и заплела две тугие косички. Она порылась в верхнем ящике трюмо и вытащила оттуда коробку с капроновыми бантами. Жена советника уже примерилась вплести в косички нарядную ленту, но, бросив быстрый взгляд на бушующую за окном непогоду, вовремя остановилась.

— Знаешь что, доченька, — предложила она, — а что если вместо бантов мы украсим твою прическу заколочками?

— Мама, но все же будут с бантиками! — возразила дочь.

— Не спорю. А теперь представь, как эти банты будут выглядеть, если на них попадет дождь.

— Я надену капюшон…

— Конечно, ты его наденешь. Но под ним капрон погнется и сомнется, а заколочки останутся на своих местах. Смотри, какие красивые я купила на прошлой неделе.

Таточка с любопытством рассматривала элегантные пластиковые заколки. Чего здесь только не было: и французские защелки разных геометрических форм, и классические костяные гребни, и нарядные зажимы для волос со стразами — целое сокровище! Она сначала растерялась от такого выбора, но потом решила остановиться на голубых автоматах в виде волны.

— Можно эти? — она посмотрела матери в глаза.

— Какие хочешь, — ответила та. — Сегодня твой день.

Арсений Дмитриевич Кацолапов с нетерпением ожидал зятя на военном аэродроме Чкаловский. Басов опаздывал. Как назло, именно сегодня природа сыграла с ними злую шутку, внеся суету в запланированный график. Для людей такого ранга, как Кацолапов, там был организован специальный депутатский зал — своего рода бизнес-ложа — с тяжелой дубовой мебелью, кожаными диванами, официозными ковровыми дорожками, портретами членов Политбюро на стенах и уголком правительственной связи. Самым приятным элементом интерьера, пожалуй, оставался специальный буфет.

Несмотря на то что правительственные борта принимались в основном в Шереметьеве или Внукове, в особых случаях, когда требовалось сохранить максимальную секретность, использовали Чкаловский.

Замминистра заказал себе пару бутербродов с икрой, бутылочку «Боржоми» и стакан дефицитного по тем временам индийского чая без примесей. В отличие от предназначенного для основной массы населения «Чая со слоном» в картонной пачке, этот не купажировали с дешевым грузинским или краснодарским листом. Горячий напиток подали в граненом стакане, помещенном в серебряный подстаканник с атрибутами и символами революции на нем. Подчеркнуто вежливая буфетчица в строгом белоснежном фартуке и с накрахмаленной кружевной наколкой в пергидрольных волосах изо всех сил старалась угодить высокопоставленному начальнику.