— Разведывательные отряды повсюду, командир, — вздохнул Паво. Затем он подумал о дорогах, ведущих к городу. — И сегодня в Бишапур стекается множество людей, похоже?

— Конечно, — сказал Зубин будничным тоном. — Сегодня Джашан Шахревар, Праздник Железа.

Паво нахмурился.

— Похоже, ты один из немногих, кто решил не ходить?

— Есть и другие, подобные мне, римлянин. Те, кто чувствует, что у руля Сатрапии Персида стоит темная душа. Сегодня архимаг намерен довести народ до исступления зрелищем кровавых игр. Я не верю, что Ахура Мазда пожелал бы, чтобы его народ предавался такой жестокости.

— Архимаг Рамак? — Паво приподнял бровь.

— Именно. Полагаю, вы встретили немало его врагов в шахтах, — кивнул Зубин. — Он гнусная тварь. В последние месяцы до меня доходили мрачные слухи — о сборе и вербовке. Он собирает армию. Боюсь, сегодняшние кровавые игры станут началом чего-то куда более зловещего.

Эти слова ударили Паво словно кулак; в бешеной гонке побега из шахт он забыл обо всем, что ждало впереди. Персидское вторжение в римскую Сирию. Свиток.

Свиток! Он обвел взглядом товарищей, пока не остановился на Фалько, сидевшем рядом.

Паво положил руки на плечи Фалько.

— Свиток, — выдохнул он.

— Свиток? — нахмурился Фалько.

— Свиток! — повторил Паво.

В суматохе последних дней, когда казалось, что из шахт не выбраться, он совершенно забыл последние слова Халеда — о том, что римляне в седьмой камере знали о свитке.

— Отец, свиток Иовиана. Там был человек, перс, с которым я сидел в одной камере. Он сказал мне, он говорил, что... — слова вылетали из него на одном дыхании.

Фалько заставил его замолчать, положив руки на плечи Паво.

— Ты пришел сюда ради свитка Иовиана? Должно быть, на восточной границе совсем отчаялись.

— Да, так и есть, но, Отец, ты...

— Паво, — оборвал его Фалько. — Да, я знаю, где свиток.

Все глаза устремились на Фалько. Все затаили дыхание.

— Он находится во дворце, в самом сердце Бишапура, — спокойно произнес он.

Наступило раннее утро Праздника Железа. Игры вот-вот должны были начаться, и жители Бишапура стекались к арене. Землепашцы и крестьяне приходили, имея при себе лишь горстку монет и тряпье на плечах. Выходцы из знатных домов явились в тонких шелках, с охапками ярких цветов. Их волосы были уложены в высокие прически, кожа головы натерта благовонным воском, а глаза подведены сурьмой, чтобы смягчить яркий солнечный свет. Пение, скандирование, перебор лютней, пронзительный вой рогов и бой барабанов накатывали, словно морские волны, пока толпа заполняла ряды сидений у подножия горы с акрополем. Здесь некоторые наслаждались тенью и прохладными напитками. Однако дно арены и углубленная яма в ее центре жарились под свирепым полуденным солнцем.

Внутри ямы Галл плеснул оливкового масла на тряпку и принялся полировать свою интерцизу. Он тер и тер одно место, пока не увидел собственное отражение: обожженное солнцем, хмурое и яростное. Громогласный гомон зрителей эхом разносился по арене, проникая в яму через поднятую решетку. Внезапно он отшвырнул шлем в сторону и зарычал, уронив голову на руки и тяжело дыша.

Карбо сидел напротив, спокойно начищая свой шлем.

— Побереги гнев для них, — он кивнул головой на железную решетку.

— Почему... с какой стати? — Галл указал на свое предплечье, где бугрились напряженные мышцы. — Они кормили и тренировали нас все эти недели ради чего? Просто чтобы забить нас сегодня, как призовых свиней. Почему я должен сражаться им на потеху? Почему бы мне просто не выйти туда, вытянуть шею и предложить им вскрыть мне яремную вену?

— Потому что ты упрямый сукин сын, трибун, — спокойно ответил Карбо. — Пусть твои беды придадут силы твоей руке с мечом сегодня.

— Мои беды? — Галл бросил на него недоверчивый взгляд, пожал плечами, затем посмотрел сквозь решетку на арену. — Я бы сказал, ты перегрелся на солнце, центурион.

Карбо посмотрел на Галла; его взгляд на этот раз был твердым и серьезным.

— Я не единственный, кто разговаривает во сне, трибун.

Теперь глаза Галла забегали, не в силах встретить взгляд Карбо.

— Не бойся, трибун. Я не буду лезть в душу. Я слышал достаточно, чтобы понять: на твоей душе лежит черное пятно.

Галл тяжело опустился на пол, снова поднял шлем и уставился на свое отражение. Повисло долгое молчание. Наконец он поднял глаза.

— Да, воистину черное пятно.

Карбо кивнул и встал, застегивая шлем и разглаживая всклокоченную седую бороду.

— И ты должен смыть его. Поверь мне, я знаю, на что способен стыд, гонящий человека вперед. — Он улыбнулся. Улыбка была теплой, но скорбной. — На самом деле, именно стыд заставил меня выжить в нашем путешествии на восток и пригнал меня обратно в эти земли. Стыд, что сковывает меня уже больше десяти лет.

Галл нахмурился.

— Центурион?

Прежде чем Карбо успел ответить, его напугал лязг копья о железную решетку наверху.

— Римляне, готовьтесь, — ухмыльнулся человек наверху, сдвигая решетку в сторону.

Он сбросил Галлу узловатую веревку, затем повернулся и важно прошагал по арене, вскинув обе руки в воздух и вызывая приветственный рев растущей толпы.

Галл застегнул шлем и поднял свой побитый деревянный щит. Одетый лишь в набедренную повязку — сегодня это будет его единственной защитой. Он выбрался из ямы под палящие лучи солнца. Стена шума обрушилась на него со всех сторон. Потные, жаждущие зрелищ лица смотрели вниз с крутых рядов галереи, нависающей над ареной. Воины-пуштикбаны усеивали верхний ряд сидений, словно клыки, а другие глядели вниз, как стервятники, с края акрополя наверху. Открытый конец арены был забит толпой стоящих зрителей, которых сдерживали деревянный барьер и ряд мидийских копьеносцев.

Галл увидел, как все головы повернулись в одну сторону. На вершине дуги сидений была возведена деревянная ложа, очень похожая на римскую кафизму. Передняя часть балкона была украшена позолоченным лепным изображением Фаравахара, зороастрийского крылатого ангела-хранителя, а золотой шелковый навес погружал ложу в драгоценную тень. По бокам кафизмы были закреплены украшенные самоцветами факелы; на каждом из них плясал Священный Огонь. Затем в ложу вошла темная фигура, и Галл узнал его еще до того, как пламя осветило черты лица. Рамак. Архимаг подошел к краю кафизмы, озирая массы людей, словно голодная чайка; его пальцы сжимались и разжимались на перилах балкона. Он был облачен в синюю шелковую мантию, расшитую золотом, которое сверкало так же, как его глаза.

Следом в кафизму вошел Тамур в сопровождении пары пуштикбанов. Его темные волосы блестели от свежего масла и воска. Он был закован в бронзовый чешуйчатый доспех с эмблемой льва на груди, а на плечах лежал золотой плащ. При виде его народ разразился ревом.

Двое копьеносцев подбежали к Галлу и Карбо и бросили на песок пару клинков спат. Карбо взял один и передал другой Галлу.

Затем Рамак вскинул руки, и толпа мгновенно умолкла. Он обвел взглядом собравшихся.

— Я призывал вас всех прийти сегодня. Я обещал вам дар от Ахура Мазды — видение нашей судьбы.

Шепот возбуждения пробежал по толпе.

— Вы могли слышать шепотки о том, что армии Персиды собираются. И это истинная правда. Более того... теперь они собраны и маршируют к Бишапуру, где наш славный спахбад встанет во главе их!

Галл напрягся, понимая, что последует дальше.

— Завтра они выступят на запад. Чтобы сокрушить и развеять Ложь. Чтобы сбросить легионы Рима в море!

Толпа отреагировала: многие ликовали, но некоторые ахнули, а кто-то замер в неуверенности.

— Скоро древняя Сирия падет к ногам наших армий. Дом Аспафета вновь воцарится над всеми. Такова воля нашего великого бога!

С этими словами Рамак протянул руки ладонями вверх, затем поднял их, словно вознося невидимую ношу. В тот же миг два факела по бокам кафизмы вспыхнули, и столбы сине-зеленого пламени устремились в небо, словно вызванные чарами архимага.