Брови Паво сошлись на переносице, и он прошептал тем, кто стоял рядом:

— Они знали о миссии за свитком?

— С самого начала, похоже, — сплюнул Галл, услышав его слова.

В памяти Паво промелькнули последние несколько месяцев. Они отбились от критских пиратов, темной руки проводника Ябета и налетчиков на верблюдах. Все это было оплачено монетой некоего врага — его глаза снова метнулись к знамени с золотым львом. В конце концов, там, где не справилось золото, холодная, твердая персидская сталь разрубила эту миссию на части.

— Я знаю, что вы искали, — продолжил Тамур, грозя пальцем, словно услышав мысли Паво. — Я знаю это слишком хорошо. Но то, что вы найдете, будет совсем иным, гордые римляне, совсем иным.

Тамур хлопнул в ладоши. При этом жалких пехотинцев-пайганов вытолкали вперед, словно пленников. Паво увидел блестящую, ссаженную до мяса плоть под кандалами на их лодыжках, сковывающими их вместе.

— Да, у вас будет много времени, чтобы обдумать вашу глупую миссию, — хохотнул Тамур. — Я знаю отличное место для медитации.

— Настало время, наконец... — пробормотал Карбо; его обожженная кожа побледнела. — Время встретиться с прошлым, — пробормотал он, дергая головой и дрожащими губами.

— Карбо? — прошептал Паво в замешательстве.

— Прикуйте их к пайганам, — продолжил Тамур. — Пусть страдают вместе с этими убогими, пока идут навстречу своей судьбе.

Мидийские копьеносцы с готовностью бросились исполнять приказ, крадясь вперед со связками цепей и хватая легионеров вокруг Паво. Он видел, как сопротивляется Сура, слышал рычание Галла, затем почувствовал, как руки схватили его лодыжки. Двое копьеносцев надевали кандалы на его голени. Вдруг один остановился, подняв глаза; его взгляд зацепился за медальон-фалеру Паво. Человек ухмыльнулся, затем потянулся, чтобы поднять его, вертя в руках; глаза его блеснули, отражая металл. Рывком запястья он порвал кожаный ремешок, срывая украшение.

— Нет! — закричал Паво, отталкивая другого солдата и пытаясь вернуть медальон.

Но копьеносец попятился, крепко сжимая фалеру. Следующее, что увидел Паво, был похожий на окорок кулак ближайшего персидского копьеносца, взлетевший вверх и врезавшийся ему в нос. В голове вспыхнул белый свет, и он рухнул на землю. Когда он попытался снова подняться, тупой конец копья врезался в затылок, и он обмяк.

Во тьме он услышал слова Тамура, доносившиеся словно за много миль.

— Убейте каждого второго римлянина — так с остальными будет меньше хлопот.

Тьма навалилась на него, как камень.

Поначалу тьма казалась бесконечной; тьма смерти, был уверен Паво. Но неистовый жар казался неуместным. И его словно качало в этом черном загробном мире, качало в ритме глухого и далекого хруста сапог по пыли, перебиваемого резким щелчком кнута по ссаженной коже. Он жаждал увидеть, что его окружает, будь то Аид или что-то иное, но не было ничего.

Жжение на коже ненадолго утихло, и он услышал далекий плеск волн и всплески весел, а вместе с ними — отдаленные крики чаек и гомон чужих голосов. Наконец жар солнца отступил, и появилась тень. Не ночная прохлада, а нечто иное. Душный, безвоздушный мрак. Он спускался, понял он. Неужели это путь в Аид?

И тогда к нему пришел кошмар. Но не тот кошмар о дюнах. Теперь он видел громадную, омерзительную тварь, погребенную в пыли; лишь беззубая пасть зияла, словно разверзшаяся в земле пропасть. Он не видел ничего, кроме тени, заполнявшей глубины этой глотки, и не слышал ничего, кроме мучительных стонов из семи брюх чудовища. Пасть сокращалась и жевала, словно предвкушая следующую трапезу. Он попытался повернуться, но не смог. Он попытался замедлить падение, упираясь пятками в пыль, цепляясь руками, но пасть вцепилась в его плоть и утащила вниз, во тьму своего чрева.

В брюхе этого зверя он не слышал ничего, кроме бесконечных, полных боли людских криков. Но было и что-то еще, вклинивавшееся в этот ужас: редкие слова успокаивающего голоса. Когда голос говорил, он чувствовал край какого-то сосуда у своих губ и жидкость, струящуюся в горло.

Одно веко с трудом приоткрылось, заплывшее и покрытое коркой. Полоска света, ударившая в глаза, отозвалась в голове пульсирующей болью. Он услышал собственный рев боли, словно доносившийся за много миль, и почувствовал, как руки сжали голову, будто она принадлежала кому-то другому. Медленно к нему возвращались остальные чувства. Он лежал на какой-то твердой поверхности, одетый лишь в набедренную повязку. Повсюду эхом разносился непрерывный перестук железа. Хриплый, клокочущий кашель слышался то рядом, то вдалеке. Щелканье кнутов вызывало слабые вскрики. Он попытался наполнить легкие, но ноздри защипало, а спертый воздух, казалось, крал дыхание, пока он не зашелся в приступе кашля. Язык съежился и совершенно пересох, покрытый какой-то пленкой. Он почувствовал позыв к рвоте, но сил на это не было. Дрожащей рукой он потянулся к глазам и осторожно потер их. Постепенно слепящая полоска света стала причинять меньше боли.

— Вот так, — произнес чужой голос, — пусть тело просыпается не спеша.

Сердце Паво екнуло.

— Кто здесь? — взвизгнул он, инстинктивно пытаясь резко сесть.

От напряжения сквозь ребра пронеслась раскаленная добела боль, и он с криком схватился за бок. Это, в свою очередь, вызвало новую волну сдавливающей муки в голове.

— Вижу, твое ребро еще не зажило, — продолжил голос. — А голова наверняка будет болеть еще какое-то время.

Паво обвел мутным взглядом пространство вокруг, но не мог разглядеть ничего, кроме неясных очертаний. Он приложил руку к ребрам. Они были перевязаны полоской грязной ткани.

— Это ты сделал? — Он нахмурился.

— Я не лекарь, но сделал, что мог, — ответил голос с грустью.

Паво морщился от каждого жгучего вдоха, прижимавшего легкие к ребрам. Он моргал и тер глаза, пока не смог различить размытые контуры своего окружения. Он находился в небольшой нише, выдолбленной в синевато-серой скале. Пространство было отгорожено железными прутьями. Потолок, пол и стены были неровными, и по ним плясали тени, отбрасываемые далеким светом факелов из-за решетки. Он сидел на каменном выступе с одной стороны камеры, а размытая фигура говорившего сидела на выступе напротив, скрестив ноги и опустив голову.

Паво нервно посмотрел на фигуру, затем подшаркал к прутьям, вцепившись в них и силясь сфокусировать взгляд на том, что находилось снаружи. Он заметил мелкую белую пудру, покрывавшую его руки. Казалось, каждый дюйм его кожи был облачен в это вещество, и лишь капли пота проступали сквозь пленку. Пелена спала, и он увидел то, что лежало за решеткой.

Перед ним разверзлась огромная подземная пещера. Стены пещеры были покрыты коркой сверкающих, острых белых кристаллов; некоторые, размером с башни, мерцали, как звезды в ночном небе. Колонны этого сияющего кристалла поднимались с пола пещеры, а огромные шипы свисали с потолка. Тут и там на стенах пещеры потрескивали факелы, погружая грот в жуткий полумрак, многократно отраженный кристаллами. Там, где кристаллов не было, в темно-синей с красновато-коричневыми прожилками скале была вырублена сеть мостков, ведущих к мириадам камер, подобных этой. То тут, то там стояли деревянные лестницы, соединяющие мостки с полом пещеры. Воздух в этом месте дрожал в мареве тошнотворной жары, и все было покрыто мелкой белой пылью.

«Неужели это Аид?» — подумал он.

— Где я? — пробормотал он себе под нос.

— Обитель Ахримана, царство лжи, — ответила фигура. — Лишь пара прозвищ, под которыми известно это место. Хотя у каждого, кого сюда отправили, есть свое название.

Паво нахмурился, а затем увидел, что пещера, казалось, шевелится. «Люди», — понял он, снова протирая глаза, пока зрение не стало полностью четким. Люди лепились к кристаллической стене, словно личинки, покрытые коркой белой пыли и пота. Они были одеты лишь в грязные набедренные повязки, а у некоторых на носу и рту были повязаны тряпки. Их спины были сгорблены и кровоточили от ран, нанесенных кнутом, а лодыжки стерты в кровь кандалами. Некоторые работали у кристаллического забоя кирками и зубилами, вонзая инструменты в породу, разбивая ее и вызывая ливни пудры и осколков, падающих на землю вокруг них. Другие брели туда-сюда, опустив головы, с корзинами, полными кристаллов, привязанными к спинам. Эти люди образовали вереницу, словно муравьи, тянущуюся к середине пещеры.