Гигант испепелил Паво взглядом.

— Я вернусь позже, чтобы спустить шкуру с твоей спины. А потом буду делать это каждый день. Я планирую продержать тебя в живых несколько недель. Хочу посмотреть, как долго человек может жить, когда плоть содрана до костей. — Он кивнул второму стражнику и ткнул пальцем в изувеченную, освежеванную массу, которой стал Халед. — Живей; потащили этого пса к шахте.

Они подняли неподвижное тело, и под лязг тюремной двери исчезли.

Паво уставился на место, где мгновение назад был Халед. Плоть на его собственной руке, куда пришелся удар, была разодрана до кости. Свежие шипы, с тошнотой осознал он. Он поймал себя на том, что поспешно молится Митре, чтобы Халед был уже мертв и не страдал, когда его сбросят в главную шахту.

— Молю, чтобы ты вскоре встретился со своей семьей, друг, — всхлипнул он, чувствуя, как холод сковывает сердце.

Он вытер слезы, затем снова достал фалеру, переводя взгляд с нее на пол камеры и думая о том, что может скрываться глубоко внизу.

Седьмая камера манила его. Ничто его не остановит.

Ничто.

По гимнасию разносилось эхо шарканья ног по песку. Галл и Карбо кружили, встав спина к спине; их глаза следили за тремя пуштикбанами, которые крались вокруг них. Троица была облачена в полные бронзовые доспехи, и тот, что с молотом, направлял двух других отрывистыми командами. Галл и Карбо противостояли им в одних набедренных повязках, шлемах, со спатами и маленькими круглыми деревянными щитами. Больше ничего.

Галл взглянул на затененную зону с одной стороны тренировочного двора. Там наблюдали Рамак и Тамур. Как всегда, Тамур казался воодушевленным какой-то риторикой, которую Рамак шептал ему на ухо, сжимая кулаки так, словно душил невидимого врага. После шести недель заключения Праздник Железа был всего через неделю. Арена у подножия акрополя была почти готова. Теперь казалось, что архимаг и спахбад хотели отрепетировать славную бойню своих римских пленников. Пуштикбаны жадно ухмылялись — словно надеялись, что это может стать чем-то большим, чем просто репетиция.

Внезапно воин с шипастым молотом рванулся вперед и обрушил оружие вниз. Галл вскинул руку со щитом и ощутил удар, подобный падению скалы. Он рухнул на колени; щит разлетелся вдребезги, наполовину осыпавшись. Превозмогая онемение, он рванулся вверх, впечатывая осколки умбона в лицо пуштикбану. Воин пошатнулся, рыча и занося молот, словно для смертельного удара.

— Никакой крови, не сегодня! — встал и крикнул Рамак.

Воин с молотом, казалось, сжался под взглядом Рамака. Он опустил оружие и презрительно ухмыльнулся:

— Ты делаешь только хуже себе, римлянин. На празднике ты будешь страдать, и последнее, что ты увидишь — мое лицо. Я буду улыбаться, вышибая тебе мозги. — Говоря это, он провел пальцем по острию шипа на своем молоте.

В этот же миг другой пуштикбан описал копьем дугу, целясь Карбо по голеням. Центурион перепрыгнул через древко, но при приземлении третий воин сделал выпад, распоров Карбо бедро. Карбо не смог сдержать крика боли и пошатнулся, с трудом удерживаясь на ногах.

Рамак подался вперед.

— Я сказал: хватит! Я хочу, чтобы в день своей смерти они вышли на арену без посторонней помощи.

Трое пуштикбанов повернулись, пали ниц перед архимагом и поцеловали землю.

— Но покажите мне, как вы с ними расправитесь, — закончил Рамак, и хищная ухмылка растянула его губы.

Трое пуштикбанов поднялись. Воин с молотом хрустнул шеей, наклонив голову вправо и влево. Один из его товарищей взмахнул копьем, выбив спату из руки Галла, а другой упер острие Галлу в горло, тесня его назад, пока тот не ударился лодыжками о камень для казней.

— На колени, — выплюнул копьеносец.

Не имея иного выхода, Галл опустился на колени и положил голову на камень. От смрада засохшей крови и внутренностей, коркой покрывавших грязную глыбу, к горлу подкатила тошнота. Копьеносец отступил, и Галл почувствовал, как сапог воина с молотом придавил его шею. Рядом точно так же прижали к земле Карбо; двое копьеносцев наставили острия оружия в грудь центуриона.

Галл стиснул зубы, глядя, как воин с молотом заносит бронзовое оружие. Он не отвел взгляда. Палач оглянулся на Рамака и Тамура в ожидании одобрения, затем ухмыльнулся и взревел. Молот со свистом обрушился вниз и замер — шип остановился всего в дюйме от виска Галла.

Воин с молотом расхохотался и поднял глаза на наблюдающих господ.

— Архимаг, Спахбад! Вот так мозги римлянина разлетятся по песку. Это будет славный праздник. В грядущие годы я буду потчевать своих людей, — он нажал сильнее, вдавливая сапог в горло Галла, — байками о том, как этот жалкий червь молил о пощаде.

И все же Галл не отвел взгляда.

***

Паво бил киркой по соляному забою на краю пещеры. Соль ела глаза, набивалась в легкие и огнем жгла сочащиеся раны, оставленные кнутом Горзама. Крики Халеда все еще эхом отдавались в каждой мысли, и каждое мгновение бодрствования Паво посвящал исполнению клятвы, данной погибшему. Седьмая камера, твердо решил он, глядя на главную шахту, или смерть.

Он услышал, как по пещере раскатился хриплый хохот Горзама, и обернулся: гигант болтал со своими сослуживцами. Затем взгляд Паво скользнул дальше, вверх по стене пещеры. За прутьями камеры наверху мелькнула тень. Башу! Наградой за гнусное предательство стала лишь эта камера, расположенная чуть выше, чем его прежняя нора. До сих пор вероломный пес держался от Паво подальше. «Разумная стратегия, тварь», — поморщился он, отворачиваясь обратно к соляному забою.

Острая боль кольнула бедро; он едва успел сдержать вскрик и поправил спрятанную под повязкой пластину заостренного камня. Это был бритвенный камень Халеда. Паво нашел подобие точила, чтобы довести кромку до совершенства. В последнюю неделю он почти не спал между сменами, раз за разом затачивая лезвие. Всё ради этого момента.

Он вонзил кирку в глыбу соляного кристалла, сгреб отколовшиеся куски и утрамбовал их в почти полную корзину. Затем подтащил груз к подъемнику, зацепил его за трос и наклонился, чтобы взять пустую тару. В последние дни Горзам и его люди потеряли бдительность, полагая, что жестокое убийство Халеда сломило дух рабов. Так оно и было: многие заметно дрожали и вжимали головы в плечи, когда Горзам проходил мимо. Паво решил тоже изображать страх: он униженно кланялся и молил избавить его от ежедневных побоев. И это сработало — теперь они не следили за ним. Они считали его сломленным. Они ошибались.

В одно мгновение он шагнул в пустую корзину на идущем вниз тросе и присел на корточки, чтобы спрятаться. Корзина качнулась и скрипнула, принимая вес, и начала спуск. Четвертая камера исчезла, мимо поплыли зубчатые стены главной шахты. Он затаил дыхание, когда шахта расширилась, переходя в пятую камеру, и выглянул за край корзины. Здесь было темнее, а потолок нависал ниже, чем там, где все это время работал Паво. Каменные и соляные столбы перекрывали обзор, и, к счастью, одна такая колонна частично заслоняла подъемник от остальной части пещеры.

Он посмотрел на штабель корзин у подъемника. Там, сгорбившись, застыла одинокая темная фигура. О Суре не было ни слуху ни духу с момента их провалившегося побега. Паво прищурился и был уверен, что видит светлый локон.

— Сура, — прошептал Паво.

Сгорбленная фигура выпрямилась и резко развернулась. Это был не Сура. Стражник-альбинос злобно оскалился и потянулся за копьем, прислоненным рядом.

Сердце Паво сжалось от паники. Он выпрыгнул из корзины — подъемник задрожал у него за спиной — и нанес отчаянный удар справа в челюсть стражника. Удар был жестоким, костяшки пальцев хрустнули. Стражник пошатнулся, оглушенный, и набрал воздуха в грудь, чтобы поднять тревогу. Но крик так и застрял у него в глотке: увесистый кусок соли обрушился ему на голову сзади, разлетаясь в пыль и тысячи мелких осколков. Стражник рухнул, а на его месте возник Сура, кашляя от соляной взвеси.