Трактирщик с облегчением выдохнул, затем нахмурился, поняв, что уже видел этот мотив золотого льва раньше.

— И что делает человек империи с персидским кошелем? — усмехнулся он.

Паво шатался, бродя кругами и озирая дюны. Бесконечные, как всегда. Смятение плясало в его мыслях.

— Отец? — он резко обернулся, ища одинокую фигуру, которую всегда предлагал кошмар — истерзанную, сгорбленную фигуру с пустыми, прижженными глазницами, с протянутыми руками, зовущую его. Но дюны были пусты, и он был один.

Паво ухватился за момент.

— Покажи мне отца или оставь меня в покое! — прорычал он в пустоту.

В этот миг, словно в ответный удар, поднялась песчаная буря, швыряя жалящие крупинки в его кожу. Но он отказался закрываться от нее, вызывающе сжав челюсти. Буря стала свирепой, ревущей, почти сбивая его с ног.

— Ты больше не можешь причинить мне боль! — закричал он.

Внезапно что-то вырвалось из дюн у него под ногами и схватило за лодыжки. Ужас пронзил его, когда он увидел узловатую, костлявую руку, торчащую из песка и вцепившуюся в него. Она тянула его вниз, в дюны. Он лягался и бился, но тщетно. Руки вцепились в его колени, и он увидел макушку головы, появляющуюся из песка. Он потянулся за кинжалом, но обнаружил, что его нет. Тогда он обхватил руками лежащий рядом камень и поднял его над головой.

В этот момент голова показалась из песка, а буря стала оглушительной.

— Отец? — Паво отшатнулся от остекленевшего, незрячего лица — более болезненного и старого, чем когда-либо.

— Берегись, Паво! — крикнул Отец; его жидкие седеющие космы развевались в хаосе бури. — Берегись!

Затем, словно челюсти хищника, песок вновь поглотил Отца. Паво закричал при виде этого, но песок потянул вниз и его. В одно биение сердца он дошел до пояса, в следующее — песок был уже у шеи. Еще удар сердца — и воздух исчез из легких, когда песок накрыл его лицо. Он открыл рот, чтобы закричать, и песок хлынул внутрь, заглушая крик и заполняя рот и ноздри.

— Нет! — закричал он вслух.

Его глаза распахнулись, и он увидел, что запутался в промокшем от пота одеяле. Он тяжело дышал, сжимая фалеру, затем посмотрел вниз со своей верхней койки, оглядывая блок контуберния. Семь других спящих фигур контуберния Паво купались в рассветном свете. Несколько из них зашевелились от его крика.

— Ну вот и всё — кому нужен сигнал побудки, когда у нас есть Паво и его чертовы кошмары? — раздраженно прохрипел Зосима с койки напротив. Центурион спустил ноги с кровати и застонал, протирая глаза сжатыми кулаками.

В этот момент громоподобный залп газов раздался из соседней комнаты контуберния и эхом прокатился по колоннаде спального блока.

Сура встрепенулся, приподняв бровь:

— И кому нужна букцина, когда есть Кводрат?

Паво тряхнул головой, избавляясь от остатков кошмара, и тут же поморщился: на смену сну пришла сокрушительная, ритмичная пульсация похмелья. Во рту пересохло так, словно содрали кожу, а за одним глазом угнездилась острая боль. Вздохнув, он вытащил тунику, сложенную под подушкой, и спустил ноги с койки. Приземлившись на каменные плиты, уже нагретые утренним солнцем, он вскрикнул и схватился за ребра. Более того, щеку обожгло болью; он коснулся распухшего, расцветающего синяка. Ссадины и шишки, полученные во вчерашней драке в таверне, казались безобидными, когда они возвращались сюда в темноте.

— Митра, я чувствую себя как побитая собака, — прохрипел Сура, тоже поднимаясь и потирая горло.

— Ага, ну тогда нас таких трое, — поморщился Зосима, вставая совершенно голым. Он оглядел свои синяки, а затем взвесил на ладони мошонку, осматривая одно распухшее, багровое яичко.

Пожав плечами, он подцепил тунику с края койки и натянул ее на свое массивное тело, затем покрутил головой туда-сюда — шейные позвонки хрустнули. Набрав в грудь воздуха так, что она, казалось, увеличилась вдвое, он принялся обходить остальные пять коек, пиная каркасы.

— Так, неженки! Подъем и собирайте походное снаряжение!

Все еще сонные легионеры резко сели, некоторые с испуганным визгом. Они выбирались из постелей, с затуманенными глазами, отдавая честь.

— Трибун Галл утрясает дела с императором. Мы выдвигаемся ближе к полудню, когда он вернется. Так что не возиться — после прошлой ночи я не хочу видеть расхлябанных доспехов или снаряжения, позорящего мою центурию.

Хабитус, долговязый легионер, присоединившийся к XI легиону Клавдия всего несколько месяцев назад, встал последним.

— Слушаюсь, господин! — рявкнул он, смаргивая сон.

— Митра! — Зосима отшатнулся, прикрыв рот рукой. — Что во имя Аида ты жрал, солдат? У тебя изо рта несет так, будто ты жевал свиное дерьмо!

Остальные легионеры подавили смех, а Хабитус залился краской. Довольный тем, что помучил молодых парней, Зосима важно вышел из контуберния, посмеиваясь про себя. Мало кто заметил, как большой фракиец брезгливо поморщился, когда дыхнул себе в ладонь и почуял запах собственного дыхания.

— Должно быть, тот проклятый эль, — пробормотал он, выходя.

Паво и Сура принялись будить остальных из центурии, затем вышли наружу, в сухой утренний зной. Пыльный плац в центре форта был тесным, зажатым колоннадами блоков контуберниев. На дальней стороне двора находилась принципия — сердце казарм. Как и вся Антиохия при дневном свете, здания здесь, казалось, отражали и усиливали солнечный блеск.

— Полагаю, парни из «Флавия Фирма» в таком же состоянии, как и мы, — рассудил Сура.

Паво уже собирался согласиться, но тут увидел сверкающий квадрат вооруженных людей на дальней стороне принципии: Баптиста и его центурия, уже полностью готовые к маршу, ожидали центуриона Карбо, коротая время за тем, что хмуро смотрели на только что проснувшихся людей XI легиона Клавдия. «Флавия Фирма» были комитатами. Поэтому, в отличие от их коллег-лимитанов, они носили отличные чешуйчатые доспехи, новые щиты, свежевыкрашенные в темно-синий цвет с серебряной эмблемой Хрисмона, новые кожаные сапоги и недавно закаленные интерцизы с расширенными наносниками, спаты и копья. Чтобы подсыпать соли на раны, каждый из них выглядел свежим и бодрым; только синяки от драки портили их безупречный вид.

Сура проворчал:

— Эти ублюдки слишком уж самоуверенны на мой вкус — нет человека более самодовольного, чем тот, у кого нет похмелья.

Они побрели к бочке с водой, спрятанной в тенистом углу неподалеку. Друзья зачерпывали теплую воду ладонями и раз за разом омывали лица и головы. Жидкость помогла хоть немного унять жжение синяков на лице Паво. Он намочил льняную тряпку и прижал ее к ребрам под туникой.

— Не думаю, что я когда-либо чувствовал себя менее готовым к маршу, — признался он.

— Ага, кожа горит огнем, — проворчал Сура, осматривая свои красные руки. — Пора проверить, работает ли это, — сказал он, доставая с пояса маленькую глиняную флягу. — Купил у одного старого козла на рынке вчера вечером. Он божился, что это жасминовое масло и оно защитит меня от солнца, — сказал он, выливая лосьон на ладони и втирая его в плечи и лицо. Он самодовольно ухмыльнулся, но почти сразу же ухмылка исчезла. — Митра, оно чешется.

— Лучше чесаться, чем сгореть, — усмехнулся Паво.

Пара вернулась к товарищам в тень крыльца блока контуберниев. Они сидели, скрестив ноги, жуя соленую рыбу и свежий хлеб, принесенный с рынка у подножия горы Сильпиус. Все до единого запивали еду водой — прокисшее вино было сейчас далеко от мыслей их страдающих голов. Они протирали доспехи тряпками с оливковым маслом, обмениваясь тихими шутками. Феликс ходил среди них, подбадривая, и молодые легионеры, казалось, воодушевлялись всякий раз, когда примипил обращался к ним по имени.

Зосима подошел к Паво и вручил ему сложенную восковую табличку.

— Вот приказы на день, опцион. Базовые вещи — сколько воды люди должны брать на марше и тому подобное.

— Я позабочусь о них, господин. — Паво взял табличку и сунул ее за пояс, затем сдвинул шлем на затылок и почесал потный лоб. — Хотя они, вероятно, растают еще до полудня.