— Ты погонял моего отца, как вола. А потом запряг меня.

В этот момент труп содрогнулся. Обугленные, хрустящие веки треснули и открылись, и хищный взгляд Рамака снова впился в него. Ужас пронзил вены Тамура.

— Ты... будешь... повиноваться мне, спахбад, — прошипел Рамак чуть громче шепота. Кожа его горла сплавилась с челюстью, затянув рваную рану и давая ему отчаянную возможность цепляться за жизнь. — Армия... должна ждать... пока я не восстановлюсь...

Ужас Тамура сменился гневом. Яростью от того, что эта тварь все еще пыталась управлять им.

— Я слишком долго слушал твои речи, Архимаг. Да, завоевание начнется. Но твое время вышло.

Он огляделся по сторонам: в центральном зале больше никого не было. Никто не видел, что архимаг все еще цепляется за жизнь.

Глаза Рамака расширились, когда Тамур протянул обе руки, обхватил ими голову старца и резко крутанул; мышцы на его могучих руках вздулись буграми. С мучительным хрустом костей и треском жил голова архимага резко повернулась, а затем безвольно повисла под неестественным углом.

Тамур встал, раздувая ноздри.

— Теперь я поведу свои армии. Я сам кузнец своей судьбы!

Он покинул разрушенный храм и вихрем спустился с акрополя. Прежде всего нужно было остановить римлян, пока они не донесли весть до Империи. Сомнительно, что они вообще смогут преодолеть столь огромное расстояние, но он должен был быть уверен. Он прорывался через городские улицы к западным воротам, расталкивая толпу потных, лепечущих глупцов. Когда один старый конюх с лицом, сморщенным, как чернослив, едва не сбил его с ног, Тамур выхватил шамшир из ножен и полоснул старого дурня по животу. Крик мужчины был пронзительным. Его кишки вывалились из раны и шлепнулись на мостовую. Толпа вокруг разразилась паническим воем.

— Дорогу мне! — рявкнул Тамур.

Тотчас же следовавший за ним отряд закованных в железо пуштикбанов обнажил клинки. Скрежета стали оказалось достаточно, чтобы рассечь толпу. Они добрались до западной сторожки, и Тамур махнул своим людям.

— Закрыть ворота. Ни одна душа не войдет и не выйдет из этого города.

— Но, благородный спахбад, дворец все еще полыхает, пальмы на склонах занялись огнем, и теперь северный квартал города тоже в огне. Наши дома сгорят, если мы не сможем пронести через ворота достаточно речной воды. Уровень в цистернах и подземном канале слишком низок, и...

Рука Тамура напряглась, словно тугой канат, а затем он с размаху ударил костяшками пальцев прямо в рот мужчине. Воин-пуштикбан пошатнулся, кровь брызнула на его железный нагрудник. Тамур свирепо посмотрел на остальных стражников. Никто не смел встретиться с ним взглядом; все поспешно вытянулись в струнку.

— Делайте, как я сказал. Делайте немедленно и рубите любого, кто попытается пройти через эти ворота. Если этому городу суждено сгореть дотла — так тому и быть. Римляне не должны покинуть эти стены.

Как один, они упали на колени и поцеловали землю, затем снова вскочили на ноги. Они защелкнули свои железные маски и рассыпались веером поперек ворот, лицом к городу, наставив копья. Позади них западные ворота захлопнулись. Те, кто сжимал сосуды и спешил к берегу реки, замерли, таращась на закрытые створки и строй бездушных железных масок, взиравших на них в ответ. Тотчас же раздался вопль отчаяния, мольбы открыть ворота.

Тамур проигнорировал этот хор нытья, поднимаясь по лестнице в сторожку. Дым ел глаза, предвечернее солнце жгло его блестящую кожу. Он вышел на зубчатые стены и увидел, что двое мидийских копьеносцев, отдававших ему честь, выглядят перепуганными. «Хорошо, — подумал он, — страх — это сила!»

— Ворота останутся закрытыми. Пятеро римлян пытаются сбежать из города... — он осекся, заметив, как тот, что повыше, нервно покосился на другого. Это было больше, чем просто страх. — Ты хочешь мне что-то сказать?

— Там была группа всадников, спахбад. Буквально недавно, пятеро.

Он указал пальцем на маленькое облачко пыли на западе, направляющееся к Персидскому заливу.

— Нам показалось, что они выглядят иначе. Они проехали рысью несколько сотен футов, а затем пустили коней в галоп.

Тамур почувствовал, как его верхняя губа дернулась от ярости, когда он посмотрел на западную равнину. У пятерки была хорошая фора, а до заката оставалось еще несколько часов. Он положил пальцы на ячеистую рукоять шамшира, раздумывая, не снести ли головы этой парочке. Их смерть ничего не решит, но может хоть немного утихомирить его гнев. Он повернулся, чтобы снова взглянуть на свой горящий город, и увидел ответ на востоке. Сразу за Бишапуром море мерцающего серебра придвинулось ближе, изливаясь с дорог гор Загрос, словно свирепый прилив.

Саваран были здесь.

Он разжал руку на рукояти меча и увидел, как пара часовых заметно обмякла от облегчения. Леденящий смех сорвался с его губ, когда он снова посмотрел на запад, вслед убегающей пятерке.

— Бегите же, римляне. Но эти земли огромны, и ваши кони скоро устанут. Саваран будут у вас на пятках к утру. Трупоеды будут пировать на ваших телах к полудню. И я буду там, чтобы наблюдать за этим.

Пятеро всадников прижались к седлам, молча скача галопом через кустарниковые пустоши сатрапии Персида.

После того как последний поступок Карбо подарил им драгоценные мгновения для побега с арены, они растворились в паникующей толпе, заполнившей улицы города. Этих коней они раздобыли в конюшне у подножия акрополя, которую не охранял никто, кроме глуховатого и суетливого старого конюха с лицом, похожим на сушеный чернослив. Он настоял на том, чтобы дать им несколько бурдюков с водой и мешок с едой, видимо, приняв их за персидских разведчиков. Более того, он вызвался проводить их к западным воротам, все время бормоча что-то про мать своей жены. Они ехали по улицам, опустив головы, и порой это напоминало плавание против течения: бесконечные волны людей неслись в противоположном направлении, таща сосуды с водой. Но, к их облегчению, ворота были открыты, чтобы позволить потокам людей приносить воду с берега реки. Два стражника на надвратной башне, казалось, слишком пристально разглядывали их, но не остановили. В конце концов, добродушный старик с лицом-черносливом оставил их за воротами и побрел обратно внутрь.

Паво надеялся, что старика не накажут за помощь в их побеге. Хороший человек, который просто делал свою работу. В тот момент у него мелькнула мысль: на каждого черносердечного пса, встреченного ими в персидских землях, приходилось столько же добрых душ. Он вспомнил Халеда, вспомнил Зубина.

Они гнали коней добрых два часа, держась ближе к ущелью реки Шапур. За исключением этой зубчатой трещины, пыльная равнина впереди была безликой, сухой и совершенно плоской. Тусклая синяя полоска, предвещавшая Персидский залив, казалось, вечно ускользала все дальше. Хуже того, очертания Бишапура все еще нависали позади, увеличенные пятнами темного дыма, которые змеились от города и тянулись в сумеречное небо, словно когти.

По мере того как накатывала усталость, мысли Паво путались и скакали. Сердце ныло с каждым ударом, стоило ему подумать об Отце. Эту боль смягчала лишь редкая вспышка гордости при воспоминании о том, как Отец вышиб жизнь из Рамака. Он провел рукой по покрытой грязью и коркой крови бороде, затем принялся поглаживать потертый кожаный браслет, который Отец повязал ему на запястье.

Они свободны. Но Отца больше нет. Теперь не осталось ни догадок, ни сомнений.

Он извернулся, чтобы оглянуться через плечо, и подумал обо всем, что горело в том городе: Отец, истерзанные останки императора Валериана, мерзкая тварь Рамак и, там, на песке арены, Феликс. Маленький грек был сердцем XI легиона Клавдия с того самого дня, как завербовался. С того дня погибло много таких людей, и теперь осталось так мало. Хабитус, Ностер, Секст и Руф — лишь немногие из тех, кто был потерян на пути этой миссии.

А еще был Карбо. Человек, который предал своих товарищей в обмен на свободу, а затем обнаружил, что не может жить со своими поступками, и вернулся на место своего позора, чтобы умереть. Чувства Паво к центуриону были смешанными. С одной стороны, тот предал Отца. С другой стороны, если бы Отец поступил так же подло, чтобы обеспечить себе свободу, разве Паво отвернулся бы от него?