При этом упоминании Карбо выпрямился.

— Да, мой легион. — Он закатал короткий рукав туники, открыв выцветшее легионерское клеймо. Под ним виднелся контур кентавра — эмблема легиона. Но гордость на его лице угасла. — Пока их не вырезали в Безабде.

Сердце Паво екнуло.

— Но не все из Парфянского были убиты. Я слышал, что кто-то на востоке вернулся, кто-то... — По коже Паво пробежали мурашки от осознания. — Вы?

Карбо пожал плечами.

— Да, это был я. Никто, кажется, и не знал, что есть выжившие, пока я не ввалился в этот город и не рассказал об этом.

Мысли Паво неслись в сотне разных направлений.

— Копи, вы были в соляных копях?

Карбо насторожился и отвел взгляд от Паво.

— Был.

— А что с остальными?

— Из Парфянского? — нахмурился Карбо. — Парень, чего ты добиваешься?

— Фалько, — произнес Паво, слыша свои слова словно во сне. — Меттий Вителлий Фалько.

Карбо смотрел на него пустым взглядом, и Паво почувствовал, как умирает надежда. Но наконец потрескавшееся, изможденное лицо центуриона тронула смутная улыбка.

— Упрямый и храбрый сукин сын. Да, конечно, я помню Фалько — он был добрым другом. Из тех друзей, что встанут плечом к плечу, через что бы ни пришлось пройти, — он замолчал, словно заново переживая какое-то воспоминание. — Откуда ты...

Паво перебил его, вытаскивая медальон-фалеру из-за ворота.

— Я его сын.

Глаза Карбо расширились, и он откинулся назад.

— Мальчишка Фалько?

— Я думаю о нем каждый день. Я считал его погибшим после Безабды. Неужели он...?

Карбо выдержал взгляд Паво. Лицо его было мрачным, глаза тревожными.

Кровь стучала в ушах Паво, как боевой барабан.

— В тот последний день, когда пала Безабда, он был на стенах, рыча словно лев. Легионеры лежали мертвыми и умирающими вокруг него, многие бросились бежать по улицам, надеясь спастись через дальние ворота. Но не Фалько. Он продолжал сражаться... и он выжил.

От этих слов у Паво задрожали руки и ноги.

— Он жив?

Карбо не смог выдержать взгляд Паво.

— Молю всех богов, что нет. Ибо его заковали в цепи и отправили в копи вместе со мной. Далаки — в самом сердце Сатрапии Персида. И больше десяти лет прошло с тех пор, как я покинул те проклятые пещеры. Мало кто живет больше нескольких лет в том безвоздушном и темном царстве, и никто не сбегает оттуда. Никто.

— Но вам же удалось? Значит, может быть... — выпалил Паво.

— Я не сбегал, — быстро перебил его Карбо, опустив глаза влево и разглядывая трещину в каменных плитах пола. — Я был освобожден из шахт, когда меня купил персидский знатный вельможа... чтобы я служил домашним рабом...

Мысли Паво закружились, и слова Карбо отошли на второй план, став просто шумом. Его взгляд метался по истерзанной поверхности стола, пока он взвешивал возможности. Он подумал о кошмаре, об Отце, изможденном и тощем, затерянном в песках пустыни. Дрожь пробежала по его спине, словно легион теней.

— Но он был жив?

Карбо посмотрел на него. Странным взглядом, словно оценивая.

— Заботься только об этой миссии, парень. Прочесывать земли Сатрапии Персида ради этого потерянного свитка — это и так уже почти безнадежное дело. Не взваливай на себя еще и такую ношу.

Паво склонил голову набок.

— Да, надежда призрачна, но я ухвачусь за нее. Мои плечи стали намного шире за последние годы. Я не боюсь. Я никогда не сдамся. Даже если найду лишь кости Отца.

Карбо вгляделся в его глаза, затем задумчиво улыбнулся.

— Ты истинный сын Фалько, Паво.

В этот момент подошел Феликс.

— Карбо, — позвал он, — Галл хочет еще раз обсудить с тобой маршрут, прежде чем мы вернемся в казармы, — он со вздохом почесал свою раздвоенную бороду, — ради давно заслуженного сна.

Карбо коротко кивнул Паво и ушел говорить с трибуном Галлом.

Паво уставился в чашу с водой; казалось, прошла вечность. Лишь вой легионера Ностера вырвал его из раздумий. Он оглядел таверну. За ближайшим столом Кводрат промокал окровавленную щеку смоченной в воде льняной тряпкой. Сура потирал ушибленное горло и жадно пил холодную воду. Зосима занимался вывихнутым запястьем Ностера, накладывая шину на руку молодого легионера и недвусмысленно объясняя ему, какой он мягкотелый, раз не может вытерпеть немного боли. Люди Баптисты точно так же ворчали и стонали на другом конце таверны, бросая злобные взгляды на солдат XI Клавдия, которым предстояло стать их товарищами в походе.

— Опцион? — произнес голос.

Паво обернулся и увидел Ябета, протягивающего ему свежую чашу с водой. Он принял ее, затем подвинулся, давая место коротышке-гиду, чтобы тот сел рядом. От него исходил слабый душок «зрелых» грибов.

— Вы уже ходили в походы по пустыне? — спросил Ябет.

— Я маршировал по снегу, по грязи, по слякоти, по высокой траве у себя дома. Но нет, пустыня будет для меня в новинку.

— А, — хохотнул Ябет, — тогда вы еще не знаете, что такое марш.

Ухмылка коротышки оказалась заразительной.

— Сколько дней мы проведем там, прежде чем достигнем Сатрапии Персида?

Ябет почесал небритую челюсть и сдвинул коричневый фригийский колпак со лба.

— Это целиком зависит от того, что нам встретится. — Он посмотрел через открытую дверь на крошечный клочок усыпанного звездами ночного неба. — Сорок дней или больше, я бы сказал.

Паво изогнул бровь. Вот это марш.

— Пустыня для меня в новинку, как и персидские войска. Я слышал, как одно слово часто произносили шепотом — здесь и в казармах, где нас разместили... Сав...

— Саваран, — закончил за него Ябет; серьезное выражение стерло улыбку с его лица. — Эти всадники не похожи ни на что, с чем вам доводилось сталкиваться. Некоторые называют их железными кентаврами. Они проворны, почти неуязвимы... и смертоносны. Они запрягают клыкастых зверей, которые во много раз больше самой крупной лошади. — Он широко развел руками, словно желая охватить всё перед собой. — Затем доводят этих тварей до бешенства и гонят на вражеские ряды, втаптывая солдат в землю, как муравьев. Но эти всадники и огромные твари могут вас и не потревожить. Я слышал о стойких легионерах, которые сгинули там, даже не приблизившись к персидскому копью. Пески, отделяющие нас от Персидской империи, смертоноснее любого клинка и грознее самых высоких стен.

Паво поднял обе брови, не зная, что ответить.

— Но я буду рядом с вами, — сказал Ябет и постучал пальцем по виску; его хитрая ухмылка вернулась. — Я знаю, где вода в той сухой земле. Как говорила моя матушка: не суйся в пустыню, если у тебя нет верблюда или иберийского проводника, — сказал он, указывая на себя. Затем он толкнул Паво локтем. — Кстати, я не верблюд.

С этими словами Ябет подмигнул, хлопнул его по плечу и ушел знакомиться с остальными.

***

Трактирщик вздохнул, когда последний из отряда легионеров поплелся в ночь. Теперь, когда таверна опустела, он сметал осколки разбитых кувшинов и щепки с пола, бормоча себе под нос при виде недоеденной бараньей ноги, размазанной по каменным плитам. И все же люди из фракийского легиона утроили его обычную выручку за ночь, подумал он с кривым смешком. Он прислонил метлу к двери и потянулся, чтобы запереть засов. Но замер, почувствовав, что помещение все-таки не пусто. Он обернулся, и холодный озноб пробежал по его шее. В дальнем углу, скрытая тенями, стояла одинокая фигура. Все, что он мог видеть, — это руку, подбрасывающую что-то снова и снова.

— Ты не слышал, что я сказал? Таверна закрыта, — буркнул он, надеясь, что это прозвучит достаточно агрессивно. Но фигура не шелохнулась. — Я сказал... — слова застряли у него в горле, когда он увидел вещь, которую взвешивала фигура. Кожаный кошель, украшенный выцветшим рыжевато-золотым львом — и запятнанный кровью. Наконец фигура в тенях пошевелилась, злобно глядя на него из темноты. Это был один из той легионерской своры, он был уверен.

Когда фигура резко встала, трактирщик опустил взгляд и сделал вид, что вяло подметает пол. Он чувствовал, как глаза незнакомца жгут кожу, слышал шаги по полу таверны, а затем скрип открываемой двери. И с этим фигура исчезла, растворившись в ночи вслед за легионерским сбродом.