Там, в центре пола пещеры, зияла темная круглая дыра. Прямо над ней в потолке виднелось такое же отверстие. Сквозь эту широкую шахту что-то двигалось вертикально, как гигантская скользящая змея. Блок, понял он, без устали поднимающий корзины с кристаллами в какую-то камеру наверху и опускающий пустые корзины обратно во тьму другой камеры внизу. За этими несчастными присматривали темные фигуры в доспехах и шлемах из вываренной кожи, сжимающие в руках кнуты и копья; их лица были замотаны тканью, открывавшей лишь свирепые глаза.

Осознание пришло к нему, когда он растер немного белого порошка между большим и указательным пальцами. Наконец он посмотрел на дальнюю сторону камеры и на фигуру в тени.

— Я в соляных копях Далаки, верно? — произнес он.

Слова прозвучали отстраненно, и даже тогда он отказывался в них верить. Его глаза метались по пещере снаружи. «Отец?» Но каждая сгорбленная и хрипящая душа, которую он видел, казалось, была измучена болезнью; мало кому было больше тридцати. Холодный палец реальности коснулся его кожи.

— Далаки? Да, это еще одно название этого места, — ответила фигура. — Пока персидская знать и жители соседнего Бишапура купаются в солнечном свете и едят свежий хлеб и финики, мы знаем только спертый воздух, свет факелов и объедки.

Мысли Паво забурлили. Он видел точку на карте Галла, обозначающую копи Далаки. Тридцать миль или больше к востоку от Персидского залива, глубоко в чреве сатрапии Персида, в многих неделях пути от оазиса и его последних воспоминаний.

— Сколько я здесь?

— Три дня, — сказала фигура. — Когда они швырнули тебя сюда, они сказали, что ты был в лихорадке и бредил еще несколько недель до этого.

Наконец он встал с каменного ложа и подошел к Паво. Мерцающий свет факелов выхватил из темноты истощенную фигуру среднего роста, одетую в грязную тряпку вместо набедренной повязки. Ему наверняка уже перевалило за сорок, прикинул Паво. Кожа его была желтоватой, но покрытой коркой белой пыли, как и его густые усы, закрученные на концах под широким носом. Короткие густые черные волосы и темные, окруженные морщинами глаза сразу выдавали в нем перса. У него были широкие плечи человека, который когда-то был воином, но ребра выпирали, живот ввалился, а толстые красные рубцы от ударов кнута змеились со спины на плечи.

— Я Халед, — объявил он. В руке он держал грязную глиняную чашку, протягивая ее Паво. — На, выпей. Она солоноватая и горячая, но другой нам не дают.

Паво пятился, пока не уперся спиной в стену камеры.

— Боишься такого доходягу, как я? — Халед вскинул брови, указывая на свои выпирающие ребра. — Давай, пей. Ты же не воротил нос, когда я отпаивал тебя все эти дни, — добавил он с усмешкой.

Паво нахмурился, вспомнив кошмар, успокаивающий голос и край сосуда у губ.

— Спасибо, что перевязал мне ребра, — сказал он, осторожно принимая чашку.

Он отхлебнул затхлой воды, но дикая жажда пересилила отвращение. Вцепившись в чашку обеими руками, он мигом осушил ее. И тут же осознал, насколько голоден. Он коснулся живота — впалого и сморщенного, как у Халеда. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Неужели это были те неразгрызаемые сухари в дюнах, недели назад?

Словно прочитав его мысли, Халед повернулся и выкопал что-то из кучи белой пыли на полу. Какой-то волокнистый комок. Он разломил его надвое и протянул Паво кусок. Ломоть белого мяса, не больше большого пальца. Паво с сомнением поднес его к губам.

— Соль отбивает вкус, — сказал Халед.

Паво начал жевать; сама плотность мяса и процесс еды, казалось, вливали в него силы. Затем он увидел длинный розовый хвост, торчащий из кучи соли, и красные глаза с клыками мертвой крысы. Он зажмурился и проглотил кусок.

— В этом месте быстро забываешь об условностях мира наверху. По правде говоря, лучше вообще забыть, что тот мир существует. Здесь, внизу, у тебя нет имени, нет будущего, нет надежды... — сухой воздух перехватил ему горло, и он зашелся в приступе кашля, прикрыв рот ладонями. Звук был рваным, словно каждый орган в его теле дребезжал от напряжения. Ноги мужчины подогнулись, и он выбросил руку, чтобы не упасть. Инстинктивно Паво вскочил, подхватил Халеда за руку и помог сесть обратно. Он увидел кровь на губах Халеда.

— Что с тобой?

Халед вытер кровь тыльной стороной ладони.

— То же, что поражает каждого, кто ступает в эти шахты. Болезнь легких не щадит никого, — он кивнул сквозь прутья на рабочих снаружи. — Как только она вцепится... это лишь вопрос времени. — Он поднял руку. — Когда кровь красная, как эта, у тебя в запасе могут быть месяцы или даже годы мучений. Когда она черная... тогда тебе стоит примириться со своим богом. Мало кто протягивает в этом царстве больше пары лет.

Глаза Паво заметались по сторонам. Отца привезли сюда более пятнадцати лет назад.

«Нет», — одними губами произнес он, хватаясь за грудь в поисках фалеры, и дыхание замерло: ее не было. Он вспомнил последние мгновения перед тем, как наступила тьма: копьеносца, срывающего медальон с его шеи.

— Что-то потерял? — спросил Халед. — Не удивлен. Если бы они могли отобрать у тебя достоинство еще на входе, они бы это сделали. Те, кто приводит новых рабов, обычно обирают их до нитки и продают ценности стражникам.

Фалера, лоскут шелка от Фелиции. Всё пропало. Голова Паво снова запульсировала. Он рухнул обратно на каменный выступ, запустив пальцы в волосы. С удивлением обнаружил, что они отросли — можно было ухватить прядь. На челюсти пробилась короткая борода. Мысли путались. Он посмотрел на Халеда.

— Ты сказал, саваран везли меня сюда несколько недель?

— Нет, не саваран. Те сказали, что перерезали бы тебе глотку от уха до уха прямо там, где поймали. Но твои товарищи умоляли позволить им нести тебя через пустыню.

Паво навострил уши.

— Мои товарищи — они здесь? — Он выглянул сквозь прутья, жадно оглядывая каждую жалкую, ковыляющую фигуру снаружи.

— Римлян с тобой было очень мало, и они были в ужасном состоянии. Многие едва держались на ногах.

Но Паво едва слышал его. Он вспомнил приказ Тамура убить каждого второго легионера. Сколько же их выжило после перехода через пустыню до этого места? Он набрал воздуха в легкие, превозмогая боль в ребрах и голове.

— Сура! — взревел он, снова вцепившись в решетку.

Его крик эхом разнесся по пещере. Многие головы повернулись: на лицах рабов был страх, на лицах стражников — гнев.

— Нет! — Халед зажал ему рот рукой и оттащил от решетки. — Твои товарищи, или те, кто пережил свои раны, находятся на нижних уровнях, они тебя не услышат. Не привлекай к себе внимания — здешние охранники ненавидят нас так же сильно, как презирают свою работу. Если дашь им повод... — он осекся, уставившись на прутья.

Слева от их камеры раздался лязг по железным прутьям, становясь всё громче и ближе.

— Кто... что это? — прошептал Паво.

— Это Горзам — злобный ублюдок с черным сердцем. Ложись, — выдохнул Халед, указывая на каменный выступ. — Притворись, что ты все еще без сознания!

— Зачем?

Халед завалил его на выступ, а сам поспешил к другому ложу и лег.

Лязг замедлился, а затем стих, и Паво почувствовал, как на него наползла тень.

— А, Халед, — прошипел язвительный голос, затем пробормотал что-то на фарси. Глаза стражника остановились на Паво, и он перешел на греческий. — Решили устроить проблемы, вы двое?

Паво приоткрыл один глаз, лежа на месте. Халед лежал неподвижно, закрыв глаза, будто спал. Но высокий, с медвежьими плечами стражник, стоявший за решеткой, знал, что это не так. Поверх льняной туники на нем была кираса из вываренной кожи и шлем из затвердевшей кожи. В одной руке он держал кнут, в другой — копье. Стражник отпер дверь камеры, шагнул внутрь, затем поднял руку, чтобы отстегнуть плотную ткань, скрывавшую лицо. Его рябое лицо скривилось в гримасе, а темные глаза скользнули по распростертому телу Халеда, как мясник осматривает кусок мяса.

— Язык проглотил, пес? — выплюнул стражник, поднимая ногу и с силой наступая Халеду на живот.