— Вы хоронили своих товарищей там? — Паво снова повернулся к гнезду сталагмитов и грудам скелетных останков. Холодный палец провел по его позвоночнику, когда он вспомнил свою клятву. Даже если только ради того, чтобы забрать твои кости, Отец, я найду тебя. — Значит, человек, которого я искал, тоже лежит там.

— Ты пришел сюда в поисках кого-то? — Арий нахмурился, затем его лицо скривила сардоническая полуулыбка. — Я все гадал, зачем кому-то по доброй воле спускаться сюда.

Паво почувствовал, как ноги сами несут его; глаза были прикованы к мешанине останков на каменных шипах, рука тянулась вперед.

— Я пришел сюда за Меттием Вителлием Фалько.

— Фалько? — ответил человек с миндалевидными глазами; в его голосе прозвучало узнавание.

— Да, он был моим отцом, — сказал Паво, приседая на корточки, чтобы всмотреться в груду костей.

— Тогда ты ищешь не в том месте, — ровным голосом сказал Арий.

— Нет, — Паво покачал головой, — его отправили сюда. Я знаю это.

— Паво, — ахнул Сура.

— Прости, Сура. Я ошибался. Всё это было зря. Тебе не стоило спускаться сюда со мной...

— Паво! — снова прошипел Сура, затем вцепился рукой в плечо Паво, разворачивая его.

Паво выпрямился, хмуро глядя на друга, затем проследил за вытянутой рукой и указующим пальцем Суры. Там, из теней на дальней стороне колеса, шаркающей походкой вышла седьмая фигура.

Дрожь осознания пробежала по спине Паво; семь рукояток на колесе... семь человек!

На этом была рваная тряпка, напоминающая римскую тогу. Он нес плоский кусок сланца с жалкой кучкой окровавленных обрезков крысиного мяса. Он был седым. Длинные, густые, спутанные локоны покрывала корка соляной пыли, плечи были перекошены, а спина сгорблена, как у остальных. Когда мужчина поднял голову, у Паво оборвалось все внутри. Он уставился на старое, усталое лицо, на покрытые спекшейся кровью глазницы там, где когда-то были глаза. Жесткая борода под ястребиным носом, который был сломан много раз. Клеймо на его узловатом, шрамированном бицепсе.

II Парфянский Легион.

Сердце Паво грохотало, словно боевой барабан. Горячий поток слез хлынул по щекам, прокладывая борозды в белой корке соляной пыли.

— Отец?

— Я же говорил тебе, — сказал Арий рядом, положив руку ему на плечо и тепло похлопав, — ты не найдешь Фалько среди костей. Он живучий сукин сын, который отказывается подыхать, как и все мы!

Паво слышал слова Ария как далекое эхо. Отец подошел к нему, протягивая одну трясущуюся узловатую руку; широкий потертый кожаный браслет свободно болтался на жилистом запястье. Он ничего не сказал, затем накрыл своими ладонями руки Паво.

— Неужто это очередной сон издевается надо мной? — произнес Фалько тем хриплым, низким голосом, которого Паво не слышал с детства.

Паво покачал головой, но не смог ответить — губы дрожали. Он сжал фалеру и прижал ее к рукам Отца.

Фалько стиснул фалеру; глубокая складка пролегла между бровей, когда он провел пальцем по гравировке. Наконец он потянулся, чтобы коснуться горячих слез на щеках Паво.

— Сын?

— Отец, я... — слова растворились, и они с Фалько обнялись.

Объятие было долгим и крепким, оба мужчины рыдали. Мириады воспоминаний взорвались в голове Паво. Прошлое, тепло солнца на коже, когда они с Отцом гребли в водах Пропонтиды, радость от возвращения Отца из похода, игры на улицах с друзьями под его любящим взглядом. Затем он вспомнил последний раз, когда обнимал Отца вот так, за год до Безабды; он едва доставал до груди широкому воину в свежесмазанном доспехе, от чьих спутанных каштановых волос пахло древесным дымом и пылью. Теперь он возвышался над Отцом почти на голову. Годы в этом темном Аиде собрали свою дань.

— Теперь ты воин, — всхлипнул Фалько, словно читая его мысли.

— Столько лет, Отец. Столько лет я думал, что ты мертв, — Паво покачал головой, когда они отстранились. Рой вопросов закружился в голове. — Твои глаза... — Паво поднял руку, пальцы замерли перед окровавленными глазницами. Воспоминания о кошмаре ворвались в мысли. — Это сделал Горзам?

Фалько сухо улыбнулся.

— Горзам? Нет. Он в ответе за множество шрамов, что исполосовали мою спину, и за то, что отправил меня и моих людей в эту камеру. Но если бы эта безмозглая тварь взялась нагревать железо, чтобы выжечь мне глаза, он бы, несомненно, схватил его за горячий конец и покалечил сам себя. Нет, это случилось до того, как меня привезли в шахты. После падения Безабды нас с людьми отвели в Бишапур. Нас провели в цепях перед спахбадом в его дворце, а затем отвели в Храм Огня. Из меня сделали пример для устрашения. Персидский архимаг, он поднял раскаленное железо из Священного Огня... — его голова поникла в поражении. — Его лицо было последним, что я видел в жизни.

Паво затрясся от ярости.

— Рамак?

Фалько схватил его за плечи.

— Паво, не злись... — сказал он и зашелся в приступе кашля. Кашель был сухим и скрежещущим, с каждым выдохом вылетали густые сгустки крови. Болезнь легких, похоже, глубоко вонзила когти в его грудь.

Паво видел кровь, но не мог разобрать цвет во мраке. Красная или черная? Он склонил голову и прижался губами к фалере, тщетно пытаясь подавить ярость. Затем всплыл другой вопрос.

— Вот это, — он поднял фалеру, — ты послал её мне?

Фалько протянул руку, нащупал бронзовый диск и снова сжал его в ладонях.

— Я, Паво.

— Старуха, как она донесла её отсюда до Константинополя? — Паво вспомнил иссохшую старую женщину, которая подошла к нему и вложила предмет ему в ладонь в тот день, когда его продали в рабство.

— Старуха? Так это была она? Я был слеп, когда она пришла ко мне. По правде говоря, я гадал, реальна ли она вообще, или это просто голос в моей голове.

Глаза Паво метались из стороны в сторону, пытаясь осмыслить все это.

Фалько вложил фалеру обратно в руки Паво.

— Неважно, как вещь попала к тебе. Важно, что она была у тебя эти последние годы. Я молился, чтобы она дала тебе силу, чтобы помнить меня и всё, чему я тебя учил. Я никогда не чувствовал такой вины, какая накрыла меня, когда меня впервые спустили сюда. Я понял, насколько ты будешь одинок, так далеко отсюда.

Паво кивнул, засовывая фалеру за пояс набедренной повязки; слезы капали с подбородка.

— Отец, фалера, память о тебе. Они сделали меня всем, кто я есть сегодня. Я никогда не был одинок.

— Это греет мое сердце, как само солнце, — вздохнул Фалько, положив обе руки на плечи Паво. Затем его лицо исказилось от тревоги. — Но я никогда не желал затягивать тебя сюда, в этот богами проклятый край. Воистину, мои редкие моменты покоя и сна в этом месте были отравлены кошмарами о том, как ты отправляешься искать меня. Каждый раз я видел тебя, тянущегося ко мне...

— Через дюны, — закончил за него Паво.

Отец ахнул.

— Прежде чем поднималась песчаная буря.

— И хоронила нас обоих глубоко под песками Персии, — снова закончил Паво.

Озноб пробежал по коже Паво, когда он и Отец увидели реальность кошмара. Паво взглянул вверх на главную шахту. Ничего, ни проблеска света. Кошмар победил.

— Как ты оказался в этой камере, Отец? Что ты сделал, чтобы так настроить стражу против себя?

Фалько слабо вздохнул.

— Нас предали.

Паво нахмурил лоб.

— Предали? Кто?

— Теперь это не имеет значения. Тебе не стоило приходить сюда, Паво, — прошептал Фалько.

Сверху, словно подтверждая предостережение Фалько, раздался хор криков. Затем послышалось шарканье ног, бегущих к шахте.

Паво бросил взгляд на Суру. Сура посмотрел в ответ.

— Они нашли тело стражника, — сказали они в унисон.

Раздался скрежет тростника о камень, становясь все громче и громче, пока основание лестницы с глухим стуком не опустилось рядом. Паво оттеснил Отца от лестницы; Сура и другие рабы отошли вместе с ним.

— Клянусь богами, — челюсть Ария отвисла. — Они идут за нами! Им уже мало просто помахать кнутами.